• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
21:16 

2/3 нрзб

Ненавижу трахаться на кожаных диванах. Людей, которые ставят кожаные диваны там, куда я могу прийти трахаться — следовало бы подвергать. Не знаю чему. Черт. Чему-нибудь нехорошему. Герр Винтерхальтер, если вы не поняли — это в ваш адрес вообще-то. Камешек полетел. В ваш огород. В вашу беседку. Хотя... нет, никаких камешков. В эту конкретную беседку нельзя. В эту конкретную беседку я влюблен настолько, что у меня уже есть шестнадцать очень изощренных и не очень трезвых планов захвата. Самый простой включает заставить тебя жениться, переписать на меня завещание — потом отравить. Извини, Франц, ничего личного. Меня просто чудовищно прет от этой беседки. Тут как-то совершенно немыслимо, непристойно клево. Только в следующий раз хоть плед что ли вытащи какой-нибудь. Я серьезно: на кожаном трахаться ненавижу.

Море близко. Море — а тут тепло. У Курта на пирсе тоже, но там как-то слишком уж... море. Перевешивает. Ветер, брызги, камни под жопой. Много. Для меня — чересчур слишком. А тут — вот ровно так, как надо. Воздух снаружи, и море лежит огромное, как черная собака, ворчит там себе чего-то во сне. А тут тепло. Откинуться, глаза закрыть. Я еще мокрый весь с последнего раза. Но не холодно. Хорошо. Это нарочно так?

Мм?

Черт. Я кажется затрахал Франца Винтерхальтера. Э-э-э... Ой?

Нет, ну не я один конечно. Еще были шоты. И коньяк. Но все-таки. Я...

Черт, можно я сглотну сейчас, а потом попробую подумать эту мысль еще раз. Я. Кажется.

Черт.

В моей голове слишком много коньяка.

В моей голове находится череп. В черепе плещется коньяк. Ватерлиния проходит где-то по уровню зрачков.

Последнее, что он успел сообщить, это план немедленно ехать в «Золото». Я помню. Я тоже хотел в «Золото». Я точно помню. Потому что мне до зарезу нужен детокс, а у Руфуса наверняка есть. Но кто-то должен мне напомнить, как включается автопилот. А потом мы ввалимся в «Золото». Оба. Винтерхальтер — и я. Вот представить себе. Открывается дверь, и...

Я...

...и Франц Винтерхальтер.

Черт.

Ну, ладно. Если уж все настолько...

Курт, если ты это читаешь, значит, я это написал. И отправил. Не знаю как. Как-то. Я вообще-то спросить хотел. Не помнишь, где у меня во флаере автопилот?

А твой Винтерхальтер. Ты мне или нарочно врал, или ты просто не умеешь его готовить? В любом случае, если он тебе больше не нужен, я его заберу себе. Хотя нет, если нужен — все равно заберу. Извини. У него беседка. Я ее хочу.

Да, и найди крысу кстати. Про вас с Анной он от Руфуса узнал. Передо мной можешь не извиняться. Ибо смысл? Свой моральный ущерб я себе сам как-нибудь. Как всегда.


Наверное надо еще что-нибудь дописать. Но я не уверен. С учетом всего, что я за этот вечер услышал. Дорогой Курт, а ты случайно в курсе, что. Нет? Ну вот — теперь считай в курсе. Поздравляю. Можешь сделать с этим что-нибудь.

Другой вопрос... А хочу ли я, чтобы Курт с этим что-то делал?

Другими словами, готов ли я выставлять одного из них ночью из своей постели, чтобы. Настолько ли я... Эгоист? Альтруист? Хочу спать один?

Нет. Вот чего я точно не хочу — так это спать в одиночестве. Никогда. Я хочу спать в Майне. Я хочу. Немедленно. Воткнуться в Гесса — и спать. Ненавижу кожаные диваны — на них вечно не включается автопилот. А потом случается черте что.

Детоооооокс.

Господи, как же меня ведет. Это ебаный пиздец какой-то, пора завязывать. Будь во мне хоть немного Руфуса — сейчас бы рванул прямо в море, трезветь. Хороший кстати вопрос. Сколько во мне Руфуса? Интересно.

Так. Майерс. Посмотри на море. Оно вон там. Большая черная собака р-р. Помнишь? Большая мокрая холодная собака. Ты добегаешь туда. Босиком. По камням. Очень быстро. Ныряешь. Орешь благим матом так, что тебя слышно на пол-Полосы...

Черт. Я кажется не так давно УЖЕ орал на пол-Полосы. А тут соседи кстати ближе, чем у Курта...

Краснею?

Большая мокрая море-собака. Пьяный в ноль Винтерхальтер. Наебавшийся в полное дальше некуда я. Надо понять, есть ли во всем этом что-то, что меня смущает. Или я просто...

Черт. Я кажется потерял мысль.

В воде?

Ладно. Сейчас. Покурю.

И кстати, Франц.

Черт. Опять потерял.

**
Да. Кстати. Иди ты на хер, мудак. Сам ты ебаная замена. Просто зависть, да? Можешь не отвечать, по тебе очевидно. Никто, кому до чертиков не завидно и не сводит все внутри — не будет замечать ТАК чужие взгляды, и кто как на кого не смотрит, и кто как не палится, и не будет дрочить на это ТАК, я не идиот тоже, так что не надо. И если кто-то всю свою жизнь трусит, вместо того чтобы пойти и взять чего хочет — не надо говниться на тех, кто пошел и взял. Это очень просто, к твоему сведению. Я хотел тебя — ну вот, не вопрос, смотри и учись, как это делается. Ничего сложного. Открываешь рот и говоришь хочу.

Запомнил?

Теперь дальше. У тебя есть типа выбор. Либо я сжимаю зубы и — туда. Ага, вон туда. Где мокро и холодно. И ору там. А потом возвращаюсь. Всем собой холодным и мокрым — об тебя. Очень холодным и очень мокрым. Или. Или ты меня еще раз ебешь. Потому что мне хочется. И я не протрезвею иначе.

Нет. «Хватит» мне не бывает. Никогда. Дурацкий вопрос. Другое дело, что мне свойственен гуманизм. И сострадание. И поэтому иногда я не очень настаиваю. Но это еще надо заслужить.

И это точно совершенно не сейчас. Сейчас — настаиваю, потому что хочется. Ну... или я иду купаться. И возвращаюсь. Я же сказал.

Дай пока сигарету. Решай быстрей.

**
Ты любил когда-нибудь. По-настоящему. Так чтоб — совсем?

Я его полгода обхаживал, к твоему сведению. Полгода полного пиздеца. Когда смотришь голодными глазами, смотришь, блядь, оторваться не можешь, и лишний раз выдохнуть в ту сторону боишься, чтобы не спугнуть. И это уже после того, как мы впервый раз переспали, чтобы ты понял. Ненавижу упертых майновских гетеросексуалов, короче. И да — я гребаный эгоист и сволочь. И нет — отойти и оставить его в покое я не мог.

Пару раз он меня чуть не прикончил. Реально. Я так ни с кем не нарывался. Никогда.

Я так никогда никого не любил.

Я когда он... ну в общем... был момент я думал, что его потеряю. Совсем. Так у меня... короче, пистолет в кобуре — и я точно знаю, что если его не будет. То меня не будет тоже. Сразу. И к ебаной матери все. Без него — не могу. И да — я гребаная истеричка.

Секс и нервы. Копирайт Курт Эрнсталь.

А у вас тут море так близко. На этой вашей чертовой Полосе. Это то, что мне тут у вас нравится по-настоящему. Все остальное дерьмо. Стены-крыша-предки-корни-хуйня. Сдавать дом ебаный позор охуеть... Пиздец. А вот море рядом под ногами — это круто. Это как звезды почти. Или даже лучше. Не знаю.

Звезды настоящие — ТАМ... знаешь как, представляешь себе? Лохматые такие, здоровенные, и так много... я тебе описать не могу КАК их там много. И прямо видно. Что небо не плоское. Оно же плоское — тут. Посмотри. Как крышка. Крышка в дырках и все. А там — гребаный весь такой шар. Черный. Огромный. Весь такой в звездах шар. И ты в нем. Тоже. Такой. Понимаешь?

Ну вот.

И море — тоже. Здесь. Сейчас. Глубоко.

И беседка твоя — как рубка. Только лучше. Потому что тихо, ни в кого не надо стрелять. Это как-то позитивит. Ночь. Море это чертово. Ветер. Господи, какой же я ни-ка-кой... Яхта тоже нормально так. Но там опять стрелять. А тут не, тут реально у тебя тихо.

**
Ты хотел знать как с Куртом. Знаешь, клево. Прикольно. Если чисто брать как постель-постель, то я даже не знаю... совсем «лучший» не скажу, но один из лучших, с кем я когда бы то ни было, точно. Офигенно чувствует тебя всего как совсем. Секс крышесносный.

Вот. Считай, это была реклама.

Другое дело. Знаешь. У меня с ним никогда нет ощущения, что ему хоть кто-то другой по-настоящему нужен. Не в смысле того, что это я ему не нужен как лично я. Не знаю как объяснить. Просто... есть люди, которые заточены под хотеть кого-то рядом, под быть вместе, под вдвоем мы больше чем так. А есть которые нет. Это перемешивается местами. Ну, в смысле не так все просто. Или я слишком пьяный, чтобы объяснить. Но Курт. Он больше дает, чем берет, короче. Но дает не чтобы получить что-то для себя нужное — а просто так, как рука взяла. Я лично так не могу. Мне точно надо знать, что я обратно даю столько же сколько беру. И что оно другому точно так же как мне внутри надо. Если этого нет — неправильно как-то.

Нет. Я сам тоже не понял что сказал. Хер его знает. Может... просто... для меня Курта слишком много местами. И слишком мало другими местами тоже. Он тебя трахает и говорит люблю — и это ни хера не значит абсолютно. Это просто... такая ему волна пришла. Лично ты тут ни при делах, как вообще.

Ты сам виноват. Сам спросил.

Ты вообще до хрена лишних вопросов назадавал. Прикольно. Я об этом еще потом подумаю. Наверное. Если вспомню. Хотя... чисто из вредности. Чисто из вредности — я без руля насчет всего что ты сам мне за сегодня сливал. В смысле что с расчетом, что нет, и на кого. Поэтому я тупо нажимаю ВЫКЛ везде. Канал слива не работает. И можешь дальше делать, что хочешь.

Я параноик. Извините. Мне можно. Меня только ленивый не предупреждал, чтобы я к тебе не совался. Типа маленький слишком под танки лазить, не знаю. Так мы еще трахаемся, или уже совсем нет?

Секс кстати. Раз уж ты говорил руководить и направлять. Так вот, секс как секс сегодня... ну, на четверочку, я бы сказал. Для первого раза стандартно. Средненько, но с потенциалом. В смысле, после такого начала обычно в следующий раз бывает лучше. Посмотрим... Ну, или нет. В смысле, я скорее да чем нет, предупреждаю сразу. Но ты можешь отстреливаться. Когда протрезвеешь.

Даже может подействовать. Я бы сказал, три к пяти...

Это все твоя беседка. Ты сам виноват.

Купаться...

Потом автопилот. Детокс. И в Майн.

23:26 

Звезды – это реально нереально красиво. Я теперь знаю, я видел. У меня даже есть примерно три сотни фотографий на палме, чтобы это подтвердить. И я знаю как выглядит Альказар из космоса... господи, как же немыслимо пошло эта фраза звучит. Но все равно. Когда это видел хоть один раз – развидеть уже не получится. Зелень-зелень-зелень, с припорошенными снегом буграми гор. И - серое пятно посередине. Мертвая растрескавшаяся болячка. Это – мы. Наша пустошь. Наши города. Уродливая грязная проплешина.

А звезды – красиво.

А мы посреди этой плеши – Ценг прав – всё время забываем смотреть вверх.

Я начинаю чувствовать, что устал.

Не будь Ценга – я бы наверное просто свихнулся. Он единственный, рядом с кем становится совсем спокойно. Правильно – и не потому что он что-то там решил... а просто потому что так есть. Он – разлинованная страница, собирающая звуки в одно. Я не знаю, как это сказать словами. Я могу только слышать. Всё правильно.

Я хотел бы научиться убирать лишнее. Не цепляться. Я хотел бы, чтобы мой мир стал чистым белым звуком.

Ценг, по крайней мере, точно знает – ради чего возвращаться домой.

...Но все равно. Мне ужасающе, как-то совсем по-детски обидно. Из-за Асти. Я и сам не то чтобы понимаю до конца, просто ужасно тоскливо. Все эти разговоры о «выборе сторон», весь этот пафос. Когда осознаешь, что реально за этим скрывалось только одно: кому из серых выгоднее продаться... это даже почти не смешно. А смешно - что и продаться-то... только ради себя-любимого. Ладно бы ради чего-то большего. Ладно бы ради кого-то. А так...

В общем, один-ноль в пользу питомца Вагнера. Говно вопрос. Я им желаю много-много счастья друг с другом.

Но блядь как же заебало ошибаться в людях.

Забавно кстати – если вдуматься. Так или иначе, но все самые обидные проколы – они «около-вагнеровские» как раз. Юрген. Асти теперь. Я бы сказал, это заставляет задуматься. Вопрос притяжения. Воронки. Водовороты. Тут даже нет повода капать самому себе на мозги. Это просто надо отложить в памяти. Расставить флажки.

И наконец научиться – возможно – возможно? – да, я верю, что это возможно, я оптимист или где в конце концов – научиться не цепляться. Даже когда очень хочется. Ни за людей, ни за свои иллюзии о том, какими они должны быть. Не цепляться. Не стоять с протянутыми руками. Чтобы потом - не стоять как идиот, упираясь лбом в эти чертовы звезды и не прикусывать до крови губу. Какого черта в конце-то концов я всякий раз – единственный, кому мучительно приходится удерживать лицо. Остальные же как-то обходятся. Вон – хоть на Альдини посмотреть. Чем не пример.

Надо украсть где-нибудь такой же чертов шлем. И ходить в нем везде. И пошло оно всё!

А звезды красивые. Здоровенные такие, как еб твою мать. И совсем ни разу не холодные. Пушистые, как шарики меховые по бархату. А еще чернота – она совсем не одинаковая, в ней как будто разводы или течения, где-то до ужаса глубоко. И такая – прямо как рукой зачерпни – обалденная тишина. Даже из-за стекла ее слышно. На уши давит.

Трахаться в этой рубке хотелось в какой-то момент – просто свихнуться как. Чтобы свет выключить – и об стекло. Чтобы долго. Чтобы звуков – только дыхание. Чтобы сильно. Чтобы под конец уже не различать – где те звезды, а где вспышки перед глазами. Чтобы плакать после того как кончишь, и не стесняться... А – да к черту.

Ничего.

Ничего. Всё у нас еще будет. Я просто... я просто сходил туда первым – чтобы вернуться и рассказать.

Я приеду и скажу ему – нам нужна яхта, знаешь. Ну, ты мне просто поверь на слово... очень-очень нужна. Только не морская. Нам с тобой нужна космическая яхта – я потом объясню зачем.

Самое главное, что остальное можно не объяснять. Это самое лучшее.

Нам с тобой до зарезу нужна яхта. И всё.

...А вот сказал бы я Асти «да» - если бы Гесс был там с нами, рядом? Черт его знает... не хочу думать. Есть вопросы, на которые очень здорово, что никогда не узнаешь ответ. Я приеду в Хоуп – я у него спрошу, что бы он сделал. Тогда и пойму.

Звезды – колючие. От них иголки в горле. И резь в глазах.

Чем-то похожи на те кристаллы... тогда – во сне...

Интересно, если бы Ценг их увидел вживую, его бы проняло? Или нет? Я ничего не знаю о том, что саргисам кажется красивым. Или данному конкретному саргису по крайней мере. За исключением людей – тут мы с ним скорее совпадаем. Я чертовски рад, что ему понравился Курт. Это многое облегчает. Хотя конечно увиваться вокруг принцессы и ее глицинового рыцаря (дракона?) так, чтобы Руфус не-приведи-господи не прознал... Смешно. Действительно будет ужасно смешно. ...Интересно – а Руфусу бы понравились звезды?

Где-то в какой-то момент ты говоришь себе всё может быть.

Где-то в какой-то момент ты учишься говорить себе не надо.

Где-то в какой-то момент наконец становится попросту все равно.

Я не сделал ошибки. У меня есть дом – и это то место, где я хочу находиться. Нет других вариантов. Нет. Я видел, в конце концов, как выглядят идиоты, оказавшиеся в невесомости. Как их легко подстрелить. Убедительная картинка. Притяжение – это не просто набор звуков. Это еще и сила. Сила тяжести.

Да, пусть так.

Я хочу попробовать научиться. Научиться, как стать центром воронки – а не краем. Правильным вряд ли получится, тихим тоже, но... Тяжесть - это не всегда плохо. Сила - это точно всегда хорошо. Я когда-нибудь научусь.

За полезные уроки не жалко дорого заплатить. В следующий раз зато достаточно будет сказать себе: Майерс, вспомни. И трижды подумай, прежде чем спешить зачислять кого-то в «свои». Вся ценность «своих» в конце концов именно в том, что каждый из них – драгоценность. И да – я жадный, да – мне нужно много и сразу. Но иногда наверное нужно просто пожать плечами – и пройти дальше. Каждый находит то, что ему нужно. Каждый делает выбор. Так или иначе. Каждый. Свой, для себя.

Ну вот.

А звезды – яркие до ослепи глаза, которые смотрят насквозь. Я видел их. И они видели меня. Я был с ними один на один. Я забрал их с собой. И какой-то частью себя – я остался там.

17:12 

Re:

Когда-нибудь, я думаю, я всё-таки научусь не вестись на дешевые эмоциональные подначки. Например, не делать вид, что я в состоянии с одного раза наизусть запомнить настолько бессмысленный адрес электронной почты – черт, ты что действительно не мог обозвать ящик хоть как-то поприкольнее? – исключительно потому что кое-кому очень хотелось процедить его нехотя и сквозь зубы, с видом величайшего одолжения.

Ну, всё что я могу сказать на это теперь – ты сам виноват, если это письмо до тебя не дойдет. Мне-то что, я честно старался. Моя совесть чиста.

Что касается приаттаченного файла – то извини за качество, но мне ваши операторы слили необработанное «сырьё», а я подумал вдруг ты сейчас в Хоупе или где-то еще, где можешь это получить, а потом к середине недели, когда Асти мне довезет обработанную запись – тебя уже в доступе не будет... Ну в общем если ты пробудешь в досягаемости для почты еще дня три, тогда можешь это сырьё не смотреть и дождаться. Или не ждать. И посмотреть. Короче, как хочешь. Вот.

Самое главное – отслеживай флаер который под номером 8. С красной полосой такой. Хотя я мог бы и не уточнять конечно – потому что любому неидиоту и так будет ясно с первой же минуты на кого там смотреть, но с другой стороны я помню что ты чертов идиот и поэтому на всякий случай скажу. Номер восемь. Красная полоса.

На нас были ставки ОДИН К ПЯТИ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Я вытащил Шредингера в Майн на тотализатор под это дело, прикинь!! Правда он так и не сказал, сколько поставил – но поил нас с Асти потом всю ночь безропотно. Так что надеюсь он мне поверил, когда я сказал ставить МНОГО!!!

Правда – оффтопом – что касается Шредингера... черт, это боль. Надо срочно учить его, как себя вести в Майне так, чтобы выжить там хотя бы дольше одного вечера. Пока что мне не очевидно. После покера я думал что рекорд поставлен. Фиг вам! На этот раз у нас поимелась дивная попытка увода майновской кабацкой бляди у пятерых майновских качков. Я начинаю нервничать. Я очень не хочу – из чисто природной вредности – чтобы твой дядя оказался прав в отношении того как Шредингер у меня закончится. Ну и вообще.

Зато видел бы ты эту сцену, как Шредингер висел на Асти и жаловался ему на жизнь!!! Ипа-ать. Несчастная любовь такая несчастная... Это мы вот с тобой сидим и думаем, что самые трагические фигуры современности, медаль за страдания и почетное место в пантеоне. А потом вот на такое смотришь и понимаешь – НИ-ФИ-ГА. Страдания – вот они. Всеми собой. И по кому бы ты думал... черт, да ты же Кариночку помнишь! Из отдела твоего дяди – ты ее от меня еще в Хоупе на реабилитации отваживал... ТАК ВОТ. Та самая!! И не даёт блин моему Шредингеру, прикинь??!! Сижу теперь и думаю что делать. Ну то есть кроме очевидного. В смысле молотком по башке – и вперед, пока тепленькая. Потому что ведь она же иначе не даст! А на кого бы его переключить – пока не очевидно. У него в плане баб какой-то совсем непонятный мне вкус. Я Энцо и то лучше понимаю в этом смысле!

Зато... зато... зато... черт, Асти... Асти - это ЧУМА!!!!!! Я абсолютно категорически и позитивно бегаю по потолку, это полный пиздец что такое. Молчать не могу, готов трепать кому угодно, 24/7, Руфусу тут распинался полночи – боюсь что под конец был не вполне пристоен. Руфус кажется как-то странно на меня косился. ЛОЛ. Но реально. Асти – бог. Я такого за штурвалом не видел никогда. Такого просто не бывает. Он на всю голову отстрелянный. Совсем на всю. И при том – он правильно отстрелянный. Понимаешь о чем я? Рискует как без башки вообще – и при этом расчет. И такой охуенный адреналин... нет, я описать словами это не смогу. На такое просто реально слов нет. Это надо было там быть. Несемся, двери подняты, ветер в морду, стрельба, все дела, торпеды эти чертовы. И при этом во-об-ще страшно не было. Ни секунды. Я настолько четко ощущал, как он ЗНАЕТ что делает, в любой ебаный момент... это полный пиздец. И на стрельбу тебя выводит – четко, в точку, каждый раз. Пиздец. И катапульты эти... потом пьем уже ночью сидим, он так задумчиво на меня смотрит – «вообще наверное предупредить тебя надо было?...» И я такой в полном ахуе: а нафига???!! Я и так знал, что всё в порядке будет. Реально. Ну горим и горим, значит надо так, а чо, нет что ли?!

Шрамов на морде в больнице сказали не останется. Всем говорю, что в солярии заснул. Прическа теперь правда пиздоватая опять. И стилист грозился в следующий раз мне башку отпилить. Но это херня. Я к нему с Энцо приду! Не посмеет!!

Если будешь запись показывать вашей гопе у костра... Ну, надеюсь Эмиль в этом смысле не такой как твой драгоценный Джастин. В смысле ревности к своему месту в чьем-то флаере. Но если что – можешь показать ему от меня фак. Я - лучший второй пилот – и НЕ ЕБЕТ.

А Асти классный. С ним офигенно легко. И трепаться. И так. Редкий случай, когда с кем-то настолько хорошо молчится. Просто... он очень внутри честный. Вот. Я знаешь для себя тут пытался понять – насколько и что для меня в людях важнее всего. Потому что все разные. И сложно. Рейтинг какой-то выстроить, понимаешь? Но всё-таки понял, что честность. Не в том конечно смысле, чтобы «всегда правду и ничего кроме правды», понятно, такого не бывает, бред. Но кайфно когда такая... прямота у людей. Это сразу чуешь – когда с таким встречаешься. И пусть даже дальше может вообще ничего не быть. Разойдешься с человеком в разные стороны, не сойдешься вообще. Ну мало ли как сложится. Но того одного факта, что он – вот такой, и отвечает тебе на твоё – вот так... это классно. Правильно. Если бы не это – я не понимаю тогда, зачем всё остальное вообще. Потому что сам по-другому не умею. И с Асти – вот. Совершенно неожиданно так.

Еще из про людей – про классное. Вообще на классное везет в последнее время, ага. Не помню, я про Горста тебе рассказывал? Пример в ту же тему. При том что вообще ничего общего с Асти конечно. Горст мне местами скорее Келлера нашего напоминает. Тумбочку. Прямой такой. Тоже такой ужасно по эмоционалке квадратно-гнездовой. Но... черт, извини за пафосно звучащее, просто не знаю, как по-другому сказать... в общем – чистый. Не замусоленный внутри, без крысиных ходов. И меня это пробивает. Щелкает внутри. Не могу не реагировать. Здорово очень. Просто само по себе то, когда люди такие. И можно давать своё, от себя, так как считаешь правильным - и знать, что получишь такой же ответ. Даже если ответ будет «нет» - это всё равно будет по-правильному, без такого чувства, словно грязной тряпкой по морде. Или что тебя пользуют, как щенка. Не люблю это говенное ощущение почему-то, знаешь.

Черт. Вообще хотел только про гонки – сбился на постороннее. Больше не буду))

Кстати! Не знаю, во что оно повернется – но как-то Курт на Горста... хм... ну... посматривает, мне кажется. Вот это был бы прикол.

А Горст меня развел артхаусное кино смотреть, прикинь?! Я даже какими-то местами проникся. Самому страшно))

Следующий шаг будет опера. Угу. Я уже предвкушаю.

Собираюсь в Хоуп на днях, но пока еще не знаю когда. Кстати – а ты там когда тусовался, ты ничего ни про каких религиозных проповедников не слышал? Типа – «бог есть свобода», и всё в таком роде. Мы их когда от вас улетали – засекли в лесу. Нехилая толпа такая, со свечками... я охренел. При том что и ваши информационщики напрочь профукали сабж, и наши серые мудозвоны-проебаторы. Пиздец вообще как можно так работать?! Я в шоке. Руфус прав абсолютно – всех на хер стрелять. Короче, свистни мне, если вдруг хоть что-то по сабжу знаешь, ладно?

А еще я понял наконец про подарочные пакеты. Помнишь – дом с девочкой и теткой? Все-таки они не вдвоем смылись. Она девчонку убила и слиняла сама. Там не подарки были. В мешках. Я всё думал – почему часть пакетов одинаковые такие, меня это с самого начало цепляло. Но ведь вроде как она сама девчонку домой приволокла. Типа спасать, кормить, воспитывать и всё такое. Но психоз. Реально крыша съехавшая. Подробно расписывать что к чему смысла нет, но... в общем, как-то грустно.

Ну то есть не то чтобы прямо грустно как депрессия или что. Просто слегка мутит.

Понял, знаешь, ненавижу поезда. Ну эти, монорельсы которые. Вышел по пути на работу зачем-то бросил такси там станция эта ну с Независимостью рядом знаешь – трехъярусная такая здоровенная. Я там минут двадцать стоял и пялился. Ты стоишь – а они несутся. И люди. Толпа такая. Черная. Внутрь в двери. Наружу из дверей. Все равно абсолютно. Точно так же могли бы - на рельсы. А эти ехали бы. Со свистом. По херу. Мимо. И сделать – совсем ни-че-го. Не изменить.

Бред конечно. Впрочем, от этого кофе хорошо помогает)) И еще очень хорошо конечно – стрелять.

Правда, на следующие гонки Асти сказал не идем. Разве что через раз. Я маякну заранее когда - если на нас поставить захочешь. Хотя извини, ставок один к пяти уже скорее всего не будет. Теперь эти придурки все ученые. Жалко. Но все равно за наводку 15% от выигрыша традиционно мои!

Не уверен, что мне есть что сказать еще. Заканчивать вроде не хочется. Но – вроде как логика подсказывает, что пора))

...С другой стороны, я тут подумал – если ответа не будет, я всегда могу решить, что неправильно запомнил адрес.

Ты идиот.

Л.

01:40 

команда Enter

Без музыки в кабине флаера оглушающее тихо. В первый момент даже кажется двигатель вырубился. Блин, я что, на что-то не то нажал? Нет, черта-с-два. Привычная вибрация под жопой. Я слегка ерзаю на сиденье. Не в первый раз пробирает, как сели. Вообще, отвык летать обратно не в одиночку. Надеюсь, Энцо не обратил внимания, а если что и заметил, то не подумал о том, о чем любой хэвенский подумает первым делом, но майновский – по всему судя – вообще никогда. Идиоты домостроевские. А у меня было три ночи охрененного секса, как не в себя.

- Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал.
- Что, - говорит Энцо.
По нему абсолютно не скажешь. Вообще ничего. Я так и думал, конечно, но одно дело думать, другое – смотреть.
- Мы команда. Я за тебя отвечаю. За то, что ты делаешь. И что будешь делать. – За то, кем ты станешь, хочется добавить, но я и сам толком пока не знаю, кого я делаю из Энцо Росси. Свою тень. Кого-то, кого я смогу слышать, как себя самого. Это сложно. Я не готов об этом говорить. – Я хочу, чтобы ты дал мне слово, что не будешь... применять силу для решения проблем. Убивать. Или калечить. Без того чтобы сперва не поставить меня в известность. Я хочу знать. Дальше – мы будем решать вместе. Ты обещаешь?
- Да, - говорит Энцо.
- Отлично, - киваю я.
Я же сказал, с Энцо все будет в порядке. Вот и всё. Больше не о чем говорить.

Мы и не говорили эти три ночи. Гесс больше не говорил мне, что я не обязан. Я не говорил вообще ничего. Трахались. Вырубались. Потом я просыпался. Пил воду. Ждал, чтобы дыхание выровнялось и сердце перестало долбить об ребра. Чтобы в глазах всё перестало быть красным и стало черным, потому что ночь. Потом будил Гесса и опять хотел секса. Потом утром мы ехали в очередной ангар. Или подвал. Или подворотню. Где Энцо работал. Гесс кому-то названивал. Проверял палм. Временами скучающе смотрел на часы. А я отходил блевать.

Где-то, в какой-то момент своей личной истории ты внезапно понимаешь, что повзрослел. Может быть, когда впервые убиваешь кого-то не пулей, а розочкой в шею. Может быть, когда четыре дня подряд наблюдаешь, как каким-то абсолютно незнакомым тебе людям, неизвестно в чем провинившимся, ломает кости, нарезает кожу бахромой, отрезает гениталии человек, которому ты велел идти и делать именно это. И то, что ты сам из какого-то невнятного и никому кроме тебя не нужного пафоса торчишь рядом – не меняет ровным счетом ничего, кроме того, что вкус блевотины во рту невозможно выполоскать, и все время кажется, что пахнет кровью.

Впрочем, всё это ерунда. Ты понимаешь, что повзрослел, на самом деле, когда начальство говорит тебе подстричься – и ты, вместо того чтобы послать его на хуй, звонишь в салон.

Я чертов серый офисный планктон. Когда я смотрел на себя в зеркало утром, я там никого не нашел.

...Перед визитом к Штроллеру Энцо почти не понадобилось готовить. Я просто сказал ему младший сержант, сделайте грудь колесом, нас ждет высокое начальство на финальное утверждение штатного расписания и вашей зарплаты. Шредингеру я перевязал галстук и попросил не забывать, что когда за начальственным столом сидит не Ценг – то жопой на него садиться запрещено. Шредингер разумеется поинтересовался, а нельзя ли со всеми этими идиотскими церемониями как-нибудь обойтись без него. Я так же предсказуемо напомнил, что без отеческого поцелуя Папы в обе щеки серая карточка не работает. Шредингер сделал лицо. Я велел ему молчать и брать с Энцо пример. Подозреваю, он мне этого не простил до сих пор.

Зато Ценг может быть доволен: я был пристоен, окостюмлен и прилизан. Во вторник Хайнц встретил меня в коридоре и не сразу узнал. Я объяснил, что это маскировка. Он спросил, от кого меня надо спасать. Я сказал, что от выпивки и от блядей, и мы понятное дело сошлись на том, что подобное стоит лечить подобным. Если вернемся сегодня в Хэвен не слишком поздно – я ему позвоню. Хотя... черт, не уверен, что готов кому-нибудь показывать свою спину.

Коньяк на шампанское на коньяк – отличное сочетание. Гесс и кровать тоже. Еще – Гесс и кресло. Гесс и ковер на полу. Гесс и ванная. Гесс и стена в прихожей. Черт. Наверное я все-таки не готов звонить Хайнцу сегодня.

...Пустоши серые-серые там, внизу. Темно-серые сзади. Отливающие красным – впереди. Солнце укатывается на запад, но мы его догоняем. Мы отлично бегаем – хищные кролики, которые никогда не упустят свой кусок мяса, догоняем, зацепившись за багровую ленту у облаков, догоняем расплющенное, размазанное, стремительно утекающего за горизонт пятно. Те, кто сравнивают закатное небо с кровью – просто никогда не видели крови. Закат не пахнет.

Еще в ангарах, подвалах и подворотнях очень быстро начинало пахнуть дерьмом. Никто не смотрел в мою сторону, когда я выходил. Было, в общем, неловко.

Я опять врубаю звук, ковыряясь с палмом. Вполне сносные демки – как раз скачались клубные афиши на месяц. Индустриальный хард сменяется речитативом под электро. В «Зеро», которое на самом деле «0-зеро», - какой-то новый парень. Сначала кажется заунывно-невесомым и отправляется в минус, но затем я вспоминаю про траву. Пойдет.

Если Энцо раздражают мои музыкальные вкусы, он об этом благоразумно молчит. Впрочем...
- Это в Майне всё, с той недели. На что-то захочешь – скажи. Смотаемся вместе. Пока тебя в учебку не загребли.
С тех пор, как я остался без Юргена, мне в общем все равно, кого брать с собой.
- Ага, - говорит Энцо. Трудно сказать на что именно, но и это в общем-то все равно тоже.
Жаль, прыгать с флаера с Энцо не вариант.

Я говорю ему, что в учебке палм отбирают, но можем прикинуть, как лучше спрятать. Я говорю, что контрабанда спиртного туда – с меня, тем паче если Келлер поедет преподавать. Мы же не можем не нарушить все, что можно нарушить, если там Келлер. Его святая обязанность – нас покрывать. Устроим дебош на плацу. А что? Нарядим мишени.

Заодно рассказываю, как падал на Келлера со стола в «Бронзе», с шампанским. А потом – про Хоуп. Про розового кролика и про то, что я плохо бегаю – и поэтому сразу стреляю. Энцо ржет.

Про Тину и ребенка Келлера мы не говорим. И это жаль, потому что я лишаюсь возможности рассказать, как мы с Келлером по ее поводу ругались. И пили.

Где-то так, незамеченным, по небу размазывается закат, стекает в Пустоши, впитывается в землю. За ветровым стеклом чернильная темень, и больше нечего догонять. Энцо внешне очень мало похож на человека, который за четыре дня оставил пять неприятно изувеченных трупов. Я вероятно внешне очень мало похож на человека, который стоял и на это смотрел. Я надеюсь, мы с ним друг друга стоим. Очень надеюсь. Он – моя команда. Я очень не хочу его подвести.

«Ебаная вибрация. Не могу» - уходит от меня Гессу. И не читаю, когда приходит ответ. Подождет до дома.

Я никогда не думал, что хотеть трахаться «настолько, что зубы сводит» – это не фигуральное. А диагноз.
Вот блядь.

Пока летим, я все же заморачиваюсь с чертовой заявкой в хоз.деп. Ненавижу бюрократов, жалуюсь я Энцо. Как думаешь, что лучше сойдет в оправдание, зачем нам игровая станция в кабинет. Для отработки тактики ведения боевых операций на материале виртуальных ресурсов? Или потому что мы ебанутые?

- Игровая станция, - уточняет Энцо.
- Ну да. Она в разы мощнее, чем обычный офисный комп. И клавиатура другая.
Это пока единственное, что мне пришло в голову, чтобы хоть иногда заманивать Шредингера на работу. Но Энцо я не готов об этом говорить. Я сильно подозреваю, что недалек тот час, когда он предложит попросту пристрелить Шредингера, чтобы ликвидировать все свои недоумения по его поводу.
Удачно, что я взял с него слово заранее. Я своевременен. Всегда это говорил.
- Я думаю, что боевые операции лучше.
- Спасибо. Ты настоящий друг.

Жрать - в «Серебро». Когда долетаем. Мы заслужили. Еще я собираюсь показать Энцо «Бронзу». И конечно Тот Самый Стол.

...Когда я выплескиваю свой коктейль Свену в морду – я не уверен. Сколько в этом идиотизма. Сколько бравады. Сколько... этих четырех дней.

Майн – это Майн. Завод. Передел территорий. Кровь на бетоне. Слишком белые осколки костей.
В Хэвене нет ничего важнее того, почему Руфус сидел с гостями, не сняв пиджак. Я не хочу выбирать. Мир должен звучать – весь.

И пока что мне нравится.

15:38 

Салт-Рок

~

Вызов приходит, когда я уже захожу на пятнадцатый.
- Что у тебя на вечер?
- Зверинец.
- С чего вдруг? Атуан опять недоступен?
- Не. Он как раз здесь. Вроде бы.
- Ого. У Омара день открытых дверей?
- Без понятия – вот как раз и выясню. – Мне освобождают место поближе к Ситтеру. Пахнет жареным мясом. Я повожу носом и из чувства противоречия решаю объявить день вегетарианца. – Может, поднимешься?
- Лень. Развлекайся. Потом расскажешь.

Кью не всегда бывает лень, временами он объявляет день человеколюбия. Для таких дней у омаровских мелкотварей есть секретный дзот в коридоре, пиратская подзорная труба и ведерко с криво наляпанной надписью «валерьянка». Потом, на выходе, самый смелый обычно изображает труп, впавший в бесчувственность (дословная цитата), остальные трагически завывают в дверную щель.
В последний раз, вместо того чтобы переступить через труп, Кью постоял над ним, а потом сделал пальцем «пойдем». Наверное, красиво было бы сказать, что с тех пор его никто не видел. На самом деле, утром труп вернулся с четырнадцатого, вполне невредимый и почти не уставший. Из разных, равно достоверных источников, я слышал восемь версий того, как у него прошла эта ночь.

Омар утверждает, что порождения Тьмы – они же отродья Скалли, Мэджика и Хаббла – нецивилизуемы в принципе. И что их проще убивать на подходе к Салт-Року, чем пытаться призвать к порядку. Нескрываемая гордость в голосе никак не отрицает потенциального минного поля. Дискурс Салт-Рока вообще полон таких условностей. Мне это не мешает, скорее наоборот. Это, что составляет «дом».

Сейчас отродья раскладывают мясо на жаровне и грызутся вполголоса, косясь в сторону двери. Рядом со мной, на продавленных матрасах Ситтер с Вэйком играют в потоковый скраббл. Смысл в том, чтобы любым способом получить нужные буквы. Ситтер собирает слово «таксидермист». Что он загадал Вэйку – не знаю. Террочка, который крутится у них за спиной, в шестой раз ненавязчиво намекает, что будет таскать буквы только тому, кто пообещает потом его трахнуть. Ситтер и Вэйк всем своим видом изображают глубинное погружение в векторно-каузальное информационное поле. В переводе на человеческий это означает «нема дурных». Террочка дуется и грозится навсегда уйти в свое племя.

- Твое место там, кажется, уже занято.

А что, заход не хуже любого другого. По моим разведданным, Вега должен быть где-то здесь, но его не видно. Что в целом странно. Вряд ли Омар оставил бы атуанского шпиона без присмотра на своей территории. Но весь зверинец вроде бы в сборе. Тогда – кто?.. И – где?..
Вот так. Называется, оставишь на полдня без присмотра.

Говорят, пол от крови на пятом оттирали от комнаты проводников до самого медблока.

Террочка переключается на меня. Пару секунд в глазах отражается напряженная работа мысли – хочет ли он на меня обижаться, или попытать счастья с расчетом на ночь, если уж любители скраббла окончательно вносятся в раздел бесперспективных.

- Никто! Никогда! – Нет, похоже, окончательное решение откладывается. Террочка не любит со мной спать. А вечер еще только начинается. – Не займет мое место! – Он пафосно надувает щеки, для внушительности опираясь на плечо Ситтера. – В сердцах ашари!

- За это точно можно не волноваться. – Ситтер сваливает с себя Террочку, тот ему мешает дотянуться до буквенной россыпи. – Вегу они не сердцем трахали. – Разочарованно морщится на вытянутую фишку. – ...Тебя впрочем тоже.

Террочка готов спорить. Террочка и ашари – это привычная колыбельная. Если бы я не думал о том, куда делся Вега, я бы устроился на матрасе под стеночкой и задремал.

- Кстати, и как Атуан пережил вторую встречу с нашей боковой ветвью эволюции?

Вэйк хмыкает. Ему его фишки явно нравятся куда больше, чем Ситтеру.

- В чем ашари не откажешь, так это в настойчивости. Если уж им есть что сказать – адресат не отвертится.

- Ты полагаешь, что кратчайший путь к атуанскому мозгу идет через половые органы?

- А у атуанцев есть мозг?

- А у атуанцев есть хвост?

Беседа грозит окончательно скатиться в пост-структуралистский лингвистический бред. Я всегда считал, что скраббл деструктивно влияет на мозг. У меня даже есть научное обоснование этому факту. Я, правда, не успеваю осчастливить им общественность. С левого бока возникает Патрик и горячее мясо.

- Айвор, ты грузишься, – флегматично замечает Ситтер.

- Я не гружусь. Я пытаюсь понять, куда вы дели труп.

- Мы не девали. Труп забрал с собой Омар. У него сегодня день трупофилии.

- Некрофилии.

- Да брось.

- Чего-чего? Омар - ебет - атуанский - труп?

В отличие от старших товарищей, младая поросль зверинца еще не овладела тонким искусством встревать в чужие разговоры так, чтобы это не раздражало. Я кошусь на Патрика с демонстративной брезгливостью.

- А-а-а! Спасите, у него клыки! Ривер... Ривер... ты видел какие у него клыки? Черт... Айвор – а научи меня тоже так делать, а?!

Демонстративная брезгливость – это выражение, с которым ашари взирают на кусок тухлятины, трое суток переваривавшийся в крокодильем желудке. Оно показалось мне достойным занесения в личный арсенал. Замечу между строк, что такое выражение лица не помешало ашари сожрать пресловутый кусок. Впрочем, я вообще не могу представить себе ничего, что помешало бы ашари жрать.

Младая поросль тем временем пускает корни вокруг наших матрасов. Патрик. Стелс. Лимерик. Терра. Ривер. Коллми. Шредер... Очень уютно и по-семейному. У меня есть еще примерно час, чтобы решить, настроен ли я сегодня вечером на групповуху. Вэйка и Ситтера, разумеется, интересует только скраббл. Когда им хочется мяса – они просто открывают рот.

Мимикрировать в зверинце до сих пор приятно. Так же приятно, как влезать в старый халат, возвращаясь домой с работы. Я знаю, о чем говорю - у меня в Джорджтауне был отличный старый халат.
Самое сложное с ними было принять их абсолютно искреннюю экзальтированную влюбленность друг в дружку. Когда Кью сказал, что если я смогу влиться в зверинец, то смогу влиться куда угодно – мне показалось странно, потому что это должно быть легко. Для начала надо запомнить, что Омар – это бог. Если бог посмотрит на тебя – ты кончишь. Потом еще несколько простых правил.
Я понял, что имел в виду Кью, только пять или шесть лет спустя.

- Так зачем вам труп атуанского шпиона? Омар решил, что ему на стене не хватает рогов?

Я забыл сообщить отродьям, что у меня сегодня день вегетарианца, поэтому в меня тоже кладут мясо. Если Омар – это бог, то старшие, и с ними мимикрировавший я – нечто среднее между Его жрецами и размалеванными идолами. Нам воскуряют фимиам и мажут губы жертвенной кровью. Ладно, решаю я, в конце концов это был вегетарианский бизон.

- Наш отец, вседержитель и всепинатель, - наставительно отвлекается от скраббла Вэйк, - являет собой воплощение тщательности. И маниакально-параноидального недоверия к способности окружающих сделать хоть что-то подобающим образом.

Я уже знаю, что Вэйк складывает слово «пропедевтика». На мой взгляд, тут Ситтер ему подыграл.

- Ты хочешь сказать, Омар не верит в способность ашари качественно проебать человеку мозг?

На меня смотрит несколько пар удивленных глаз.

- Мое племя способно на всё! – возмущенно взвывает ана’этта всея ашари. На источник звуковой волны наваливаются Патрик и Шредер. Их, судя по всему, от ашари уже тошнит. Ну, или они просто ревнуют.

- Дети, заткнитесь. Вы мешаете отцу ебаться.

- ничто не может...!
- мое племя...!
- кто спиздил мое мясо, вашу мать...?!
- нет, может...!
- придурок, ты на нем сидишь...!
- а я сказал – не может...!
- хватит сбивать мне ветер...!
- сам ты кецалькоатль...!

Зверинец. Идеальный халат.

Я вспоминаю Атуан, и мне смешно представить зверинец – там. Это как выпустить на военный плац стаю шимпанзе. Можно даже без оружия. Жаль, когда я ходил по Атуану, об этом думать было нельзя. Но когда вливаешься, нельзя допускать посторонних мыслей.

- Так в чем дело, Айвор? Что не так?

Вот чего я точно никогда не смогу у них перенять – это способность двигаться настолько бесшумно и быстро. Волнообразно. Мгновение назад рэйту-квант, именуемый Ситтером, еще валялся на матрасе, пересыпая буквы из ладони в ладонь... Впрочем, Кью прав: мне не нужно уметь делать. Только эмулировать. Это тоже разница, которую лишь кажется, что легко понять.

- Пока не знаю. Я его еще не видел. Сначала был медблок. Потом... ну, потом его заняли и без меня. А теперь вот – вы.

Ситтер прищуривает левый глаз. От жаровни идет дым – туда только что уложили новую порцию мяса и усиленно поливают чем-то, пахнущим остро и пряно.

- Вегу полчаса как Лимерик привел. С лестницы.

- А что было на лестнице?

- Коллапс. Нервный срыв. Истерика. Имитация. Ашари плохо влияют на неокрепший атуанский мозг. Впрочем, он довольно быстро ожил, когда увидел Омара.

- И теперь...?

Ситтер медленно, в растяжку зевает. У него крепкие крупные белые зубы. Почти как у ашари в смысле способности перемолоть что угодно. И это не преувеличение. Я видел.

- Начальство имеет право на сексуальные девиации.

- Что, что, что? – Под локоть Ситтеру тут же пытается влезть любопытный нос кого-то из отродий. Получает тем же локтем по зубам. Пытается укусить. Получает еще раз. Взвизгивает, но не унимается. – Перемываем кости старшему поколению, да? ...Уй-о-о!

Отодвигаюсь исключительно из лени. И паршивого настроения. На самом деле, посиделки на пятнадцатом – это всегда приятно. После ашари – отдых вдвойне. Там тоже были в ходу дружеские потасовки до ужина. Правда, у Ситтера получилось неловко по возвращении. Привычки сложно с себя снимать вовремя, если к этому не привык. За сломанное запястье Коллми на него, кажется, еще довольно долго дулся

Впрочем, сейчас всё кончается быстро. Рыжая голова затихает в захвате, очень бережно сдавливающем трахею. Ситтер акульи улыбается ей в глаза.

- Перемываем. Мы. А младшее поколение – молчит и усиленно делает вид, что ни хера не слышит. Ясно?

- Ы-ы-ы-ы-ы...

- Вот и хорошо. Понятливый мальчик. Принеси нам пива.

- Ы!

Я не слишком люблю пиво. Мне больше нравится вино. И, как ни странно, неплохо пошла атуанская самогонка. Но Террочка сегодня водил кого-то в Чикаго, а Чикаго равно пиво, а дареному коню, в любом случае... Кроме того, пиво хорошо тем, что от него тяжелеют мозги, и клонит в сон.

- Так с каких пор начальственные девиации включают в себя Атуан? Я надеюсь, это не заразно... я имею в виду, для Кью. Лично мне мое начальство дорого в незатронутом скверной виде. А вы бы поостереглись всякую гадость в рот – тьфу, ну в общем, с лестницы таскать.

На поминание имени Кью всуе Ситтер задумчиво прищуривается, но тут Стэлс возвращается с пивом. Разумеется, по пути наступает босой пяткой в рассыпанные фишки. Одна из них отлепляется Вэйку в подставленную ладонь.

- О! Ну, наконец-то – я выиграл.

- Жухло, - уныло констатирует Ситтер. – Ты меня отвлекал.

Вэйк энергично кивает. Забирает свое пиво. Удовлетворенно укладывается и приглашающее раскрывает рот. Ошалевшие от такого счастья идолопоклонники поднимают возню за право удовлетворить нужды младшего божества. Не уползает от нас только Стэлс. Я бы сказал ему, что так упоённо дрочить на Ситтера – вредно для здоровья. Но здоровье мелкотварей – не моя забота. Кто я такой, чтобы метить на место Мэдисона, в конце концов?

- Это ты еще не всё слышал, - возвращается к моему вопросу Ситтер. – У нас с Атуаном... рыжий, ржать прекрати – я сказал будешь участвовать, значит, будешь!... так вот, у нас с Атуаном через два дня товарищеский матч.

- Матч... во что? Перекидываться отрезанными головами?

- Мини-баскетбол. Трое на трое. Вега сегодня с утра пригреб у Омара спрашивать разрешения. Всё честь по чести, разве что заявление с печатью не принес.

- А у него есть печать?

- Большая. Атуанская. Государственная.

- Орехи колоть?!

- Нет. Болтливые рыжие головы. Кстати, почему у меня опять пустой стакан?

И теперь, стало быть, мой атуанский подопечный... М-да. Ну, или так.
Впрочем, нет смысла завидовать чужой повсеместности. Если бы я хотел славы, то жил бы в церкви и носил фамилию Фитц-Аллен. Правда... черт, все время забываю, что к этому еще прилагается белый рояль.

- То есть, он тут у вас уже второй раз за сегодня?

- Угу.

Я точно знаю. Я ничего не знаю. Я слышал много любопытного вчера, на одиннадцатом. Там опоясывающий балкон по всему этажу, и обычно с него куда удобнее заходить в гости, чем из коридора. Я, правда, в итоге в гости так и не пошел. Но курить было интересно.

- Кстати, Айвор, я всё забываю спросить – а ты не накидаешь планчик, как к ним тогда ашари пришли на праздник? Кое-что проверить хотел.

Незваные гости на вечеринке. Обломщики чужого коллективного экстаза. Вместо ручки и бумаги, я выстраиваю план фишками от скраббла. Чуть сложнее с пирамидой, но мы используем мой ботинок.

- ...ну, и потом вот тут, через сад ушли обратно к воротам, за ними вторая и третья десятка Земли, вот отсюда...

- Угу. А кто из «шариков» там вообще был-то?

Кидаю ему ментальные картинки.

- Угу.

- Айвор... слу-уш... а ты что... всё это время – ну, как наши туда свалились - ты там прямо вот так, да? Прямо среди них? Как свой? Ходил?.. А как они тебя не вскрыли? А ты что – заранее знал, что ашари придут?

Вот так и рождаются легенды. С другой стороны, в жизни всегда должно быть место сексу, мясу и дешевому пижонству. Разве не за этим я хожу в зверинец, в конце концов?

Ситтер уточняет у меня еще про ашари. Кто, что, как, в какой момент и где. Я не знаю, что он из этого выводит – у нас разная специализация, и я ни разу не стратег. Сам я думаю о том, что жаль – нельзя быть в такие моменты на двух сторонах одновременно. Когда сливался с обеими, легко включиться мысленно и туда, и сюда. Но потом приходится выбирать.

- Они вполне могли добраться до Огня, - констатирует Ситтер, переставляя одну из фишек чуть выше по ботинку. – Смотри. У атуанцев тут была очень даже дыра.

- А. Хм. Мы будем думать об этом?

- Нет. Лень. Эй, дети. Завтра к пяти – кто объяснит мне, почему ашари не съели Огонь – получит плюшку.

- ыыыыы?!
- с маком?!
- с мясом?!
- а мне... а мне... а мне лучше – Кевина, можно?!
- ыыыыы!

Я понимаю, что больше никогда не увижу свой левый ботинок. Ладно. Черт с ним. В жизни надо приучать себя к потерям. Кажется, сегодня судьба, ноосфера и пятнадцатый этаж хором пытаются мне на это намекнуть.

Но ощущение разочарования не проходит. У меня так редко бывают хорошие игрушки. Кью говорит, это потому что я недостаточно умен для них. Он вполне может быть прав. Он практически всегда прав. Даже когда говорит взаимоисключающие вещи. Я не выдерживаю – и делаю вызов.

- У меня украли ботинок.
- И ты поэтому мне звонишь?
Кью всегда говорит «звонить». Я не знаю почему – если бы речь шла о ком-то другом, я бы выбирал между пижонством и пижонством. Но это Кью. Я допускаю, что он попросту не счел достойным внимания тот факт, что телефонов давно уже нет.
- Да. Я хотел пожаловаться.
- Вместо того чтобы предпринять силовые действия по возвращению своей собственности?
- Да.
- Вместо того чтобы поискать кого-то, реально способного на сочувствие?
- Да.
- Ты недостаточно умен для своих ботинок.
- Да.
- Айвор. Ты начинаешь меня пугать.
Я старался.

Он отключается.

Потом вызывает меня еще раз.
- Не вздумай приходить.

И отключается вновь.

Я вспоминаю, как мы вернулись с Кью – черт, когда это было? лет семь назад? – с побережья. Из Сан-Диего. Руки и ноги гудели, как проклятые. У нас месяц ушел на то, чтобы расчистить завалы. А потом перетаскать всё то, что удалось снять с кораблей. Уже перед самым уходом мне взрывом прижгло щеку. Но не настолько, чтобы сразу мчаться к Джейсону – так что нет, сказал я, я хочу это видеть, и пошел на седьмой вместе с Кью. Мне хотелось самому поприсутствовать. Да, а что такого? Имею право радеть за начальство. Ну, и потом, я ведь тоже каким-то боком причастен. Почему нет?
Вместо этого... На базе всё чисто, боеголовки в Санни-Пайнз, сказал Кью. А, хорошо, сказал Фейн. После чего сорок минут мы обсуждали, пришлет ли клан Сойера свой молодняк в Салт-Рок.
Когда мы вышли, я все-таки спросил почему. Повторю в свое оправдание, это было семь лет назад. Кью пожал плечами. «Говорить имеет смысл только о том, о чем имеет смысл говорить». Семь лет назад он был куда эксплицитнее, должен признать. Сейчас он просто констатирует, что я идиот. И предоставляет всю оставшуюся мыслительную работу производить самому.

Я в курсе, что далеко не уйду в одном правом ботинке, спасибо.

С другой стороны...

На отворившуюся дверь – ноль реакции, как и на то, что нас внезапно становится больше. На одного Омара и одного Вегу больше, если быть точным. Вега не слишком похож на лестничную жертву нервного срыва. Омар не слишком похож на жертву маниакальной паранойи. Это внушает некоторую надежду на то, что рагнарёк отложится еще хотя бы на два-три дня.

Мелкотвари по-прежнему заняты ментальным коитусом с моей обувью и фишками от скраббла. Мне интересно, кто из них и когда полезет с этой задачкой к Веге. Судя по мордам, я бы предположил, что они выжидают отнюдь не потому, что набираются храбрости. Каждый надеется, что первым сунется другой – чтобы успеть подставить подножку.

Омар выглядит довольным. Настолько, что перед тем как дать атуанскому шпиону доступ к священному мясу – даже уточняет у Ситтера, которые из кусков не отравлены.

- Все критяне – лжецы, - меланхолично констатирует Вэйк, не открывая глаза. Мелкотвари, рассевшиеся на нем, как на лавочке, издают хоровое «У-у-у!»

- Мне кто-нибудь вернет наконец мой ботинок? – интересуюсь я.

- Айвор, не будь занудой. У нас тут, если ты не заметил – атуанский шпион.

- И сейчас вы будете его пытать?

- Само собой!

- Вега, а почему ты не стал спасать вашего бигбосса?
- Вега, а у вас есть атомная бомба?
- Вега, а как трахаются ашари?
- Вега, а что вы будете делать с южанами?
- Вега, а в Атуане поют гимн по утрам?

Каждый должен внести свой вклад в абсолютный хаос. Каждый. Это закон. Когда мир наконец поглотит энтропия, я точно знаю источник ее зарождения. В координатах четко прописаны цифры «один» и «пять».

Я дожидаюсь ровно той точки, в которой синусоида нарастающего ахуя Веги от всего творящегося вокруг грозит перейти в коллапс.

* * *

Он категорически нецивилизуем. Чудовищно. Абсолютно. По-хорошему, таких как он следовало бы уничтожать на подходах к Салт-Року, и если я не высказываю эту идею вслух, так только потому, что слишком многие будут готовы принять ее как руководство к действию, а мой начальник – убежденный пацифист и говорит, что его раздражают разрывы снарядов. Именно поэтому вокруг Салт-Рока до сих пор нет минных полей.

Он категорически не понимает, что он делает не так. Он категорически не чувствует, насколько не вписывается. Он категорически не желает – не умеет – меняться. И при этом он категорически не жесткий. Не деревянный. Он просто движение, не обремененное ничем лишним. Очень плотная ячеистая структура. Он примитивен – и необычайно сложен одновременно.

Я пока еще не решил, что хочу с этим делать, но сегодня, сейчас, в эту самую минуту – безусловно и окончательно решил, что хочу.

* * *

Свой левый ботинок с пятнадцатого я заберу как-нибудь потом.

~

11:24 

ночь с субботы на понедельник

Мне снится зеленый ползунок загрузки, издохший на девяноста девяти процентах. Мне снятся прокси, лопающиеся как мыльные пузыри. Мне снятся черные выжженные круги посреди равнины, которая заканчивается стеной. Волосы на затылке влажные, испарина, кожа липкая, как в сиропе. Я просыпаюсь, проваливаюсь, просыпаюсь, про...

Я совсем отвык от того, что в Хоупе открывают окна. Там снаружи постоянно что-то шумит. Это ветер, говорю я себе. Это ветер, кусты, деревья, вся эта пасторальная дрянь. У нас дома окна тоже открывали. Лет в двенадцать я естественно попытался выбраться со второго этажа по веревке из простыней – не потому что меня кто-то запер, боже упаси, просто насмотрелся «Огней свободы», это там где Каулиц удирает, перепилив решетку резаком... раз пятнадцать смотрел, не меньше – и как потом весь из себя такой прекрасный: «Элиза, я обещал вернуться – и я пришел...» Пиздец.

Отсюда бы я тоже. В окно. С удовольствием. Юрген был прав, зря я не слушал. Но этими руками я, похоже, никакую веревку не смогу. Не говоря уже о том, что дальше на таких ногах. Тремор, мать его. Обезболивающего нужно дозарезу... и снотворного... черт, вот ведь суки, они что не видят, как мне плохо? Блядь. ...И не надо – не надо, я сказал, меня за руки хватать, не маленький, обойдусь, спасибо большое... и лоб протирать тоже, идите все к черту. Мать вашу, это что помогает, по-вашему? Когда у тебя все суставы на ржавых болтах, и ноет каждый, сука в отдельности, и внутренности все дребезжат, как будто внутри монорельс проложен, и тошнит блядь так, что... Мне нахера ваше сочувствие сдалось? Укол сделайте – а потом катитесь все к черту!

И шум этот гребаный за окном... закройте наконец уже, слышать не могу! Черт... а так – душно. Мне дышать нечем. Да сделает в этой тюрьме хоть кто-то что-нибудь нормально? Уроды. Убийцы. Ненавижу. И какого же хера я согласился?.. Мудак.

А так все хорошо начиналось... До Хоупа - еще на стиме. Бодро, весело. Может, коньячку перед заточением? Само собой, коньячку. И еще – за независимость по одной. И за мозг. Большое спасибо, шутку про то, что это лично мне дослали запчасти Сверху, я уже слышал. Не помню от кого. Впрочем, все равно выпью, конечно. Иди на хер. Доберемся. Как-нибудь... Ты веревку с собой, кстати, не взял попрыгать?

Ко всему привычный персонал, вообще - великая вещь. Девочки с крепкими ладошками. Сочувственные носики в веснушках. Классика сельского обаяния. И главврач, которому что капитан Майерс, что сам Штроллер бы прилетел – да пофиг: «Молодые люди, и кто из вас, собственно... кхм... на детоксикацию? Оба? Или кто-то... кхм... сопровождающий?» И в глазах – такой длинный список всех, кого он тут повидал. И в каком виде. Так что один мудак с забинтованный головой и второй, хромающий на все четыре... кого мы тут пытаемся удивить? Большое спасибо, доктор, на детокс – вот я. А этого... ну не знаю, можно просто в угол куда-нибудь положить? Проспаться.

А девочки... ну что девочки? Спорим – у меня тут завтра будет миска черешни, у кровати на тумбочке. И хорошо, если одна. И абрикосы. Жаль, клубника уже не в сезон. Правда, тошнит все равно, какая на хер клубника... «А ты его видела? Новенький... только вечером поступил. Господи, и что они в этом Хэвене с собой делают, чокнутые все, как один Кожа да кости. И глаза. Но симпатии-ичный...» Угу. Лучше бы обезболивающего вкололи. Ну хоть полдозы, мать их. А так – у меня есть точный адрес, где я ваше сочувствие видел. Хотите? «...и беспокойный, спал плохо, маму все время звал...» Маму. Ну да. Звал, звал и дозвался. Вот блядь.

Когда меня отсюда выпустят... если выпустят... Поеду на кладбище и закажу ей новую могильную плиту. По мне, так «Да упокойся ты уже наконец!» - будет просто отлично смотреться. Золотом на белом мраморе. Все желающие могут возлагать цветы.

И что уж прям такого мы с собой делаем, в «этом Хэвене»? Да ничего, блядь, не делаем. Бегаем мы там. И землю роем. Весь Хэвен уже в дырках насквозь. Перекопанный. И никогда не знаешь, чего нароешь в итоге. Как в лотерею. Где ты был, когда бог мозги раздавал? - За жопой стоял... Ну, вот жопа и досталась. Мозги – чуть позже сами подгребли.

Черешни хочу.

...Снятся зеркальные коридоры, то есть знаешь точно, что там зеркала – но смотреть нельзя, ни в коем случае нельзя, это самое главное – не смотреть, потому что там слоится-слоится-слоится, не открывать глаза, не открывать глаза, не открывать глаза... Только почему такой яркий свет – и веки прозрачные, как целлофан, о черт. И какой мудак – какой мудак, я спрашиваю, не застегнул палатку? Холодно, вашу мать! Х-холодно... как же, блядь, меня колотит, эта зима вообще кончится когда-нибудь?

Должен быть кто-нибудь рядом. Всегда – когда холодно. Я не понимаю этого идиотизма – не говорить. Молчать, прятать в себе, на десять замков, ага... господи, бред какой, если можно просто открыть рот и сказать. Нужен. Хочу. Останься. Обними меня – и держи. Потому что мне холодно, и я падаю, опять падаю, блядь, и без всякой веревки. Держи. Все же просто. Господи, какой детский сад. Вот так. И не вздумай никуда уходить.

Безнадежный все-таки идиот.

Я никого не пытаюсь спасать. Никого. Это засада, на самом деле. Не знаю, с чего такая херня – я все время цепляюсь. Как будто если что-нибудь для кого-то сделаешь... это каким-то боком вешает на него ярлык «твоё», раз и навсегда, и уже не отцепишь. Для себя самого, внутри. Маркирует. И главное – никому же на хер не надо. Мне первому, если на то пошло. Я хреновая сиделка. Вот – на этих хоуповских посмотреть. У меня что, хоть в каком-то виде такие глаза? Черта с два. Я в зеркало каждое утро. Там нет таких глаз. Нет. Это в беге. Не могу не бежать. Не умею останавливаться. А когда это еще и «надо», ради кого-то вдруг, то бежишь, бежишь, пока сил хватает, и адреналин, гул в ушах. Полетели... Всё остальное – дешевка и скука. Даже прыгать – сублимация, по итогам. Я знаю уйму способов пробить себе голову куда веселей.

Впрочем, в Майне... Можно. Если кому-то не хватает остроты ощущений. Если кому-то все еще «Скучно – копирайт Свен Шнайдер», ну да. В Майне есть места, куда бы я в жизни не сунулся сам. В одиночку. «Черные» клубы на семейной территории. Дорожки со стрельбой, которые совсем не дорожки. Гонки на Пустошах вслепую – где нужен штурман. Бои без правил. Сам бы не рискнул. Но теперь... что-то мне подсказывает. Кто-нибудь еще тут слышит голос разума? Нет? Я почему-то именно так и думал.

И без страховки, все ясно, да? Нас никто не вытащит, если что. Никакой местный серый офис. Никакой Руфус. Никакой кто. Впрочем, у меня с лаборатории где-то завалялись гранаты.

...Черешня и абрикосы. С детства люблю. Руди как-то притащил с собой рогатку. Отличная идея. Сначала играли в захватчиков. Отстаивали независимость Альказара. Диван был главный форпост. Потом поспорили, кто точнее стреляет. Портрет на стене. А что – отличная мишень. Я уже тогда неплохо справлялся. Давай! А еще! А теперь – сможешь в глаз?! ...Отец обычно появлялся не так бесшумно. Ну, или это мы увлеклись. Децибелы... и – «Дорогой, пожалуйста, отпусти ребенка... Я сама с ним поговорю и все объясню. Тебе не следует так волноваться...» Это был тот самый день, когда я точно узнал, что в президента стрелять нельзя. Никому. Потом пригодилось...

Да, мама. Конечно, мама. Как скажешь, мама.
У тебя вырос очень понятливый сын.

...А вот для Руди я ни черта делать не стал. Даже не знаю, у кого он сидит – у нас или у военных. Пальцем не шевельнул, спасатель хренов. Ради племянника Вагнера, конечно, жопу рвать куда перспективнее. Герой. Молодец. Можешь пойти к Лихтенбергу, потребовать себе медаль. Если к среднему – то даже даст, я думаю. Шоколадную. На пососать.

Мать вашу, и какого черта так жарко? Они с ума посходили, отопление летом включать? Кто-нибудь уже откроет это чертово окно, или мне вставать самому? ...Черт, да не надо меня держать, не сбегу я никуда, куда отсюда на хер сбежишь? Руку. Руку, я сказал, твою мать! И – откроет это гребаное окно кто-нибудь?

Ничего не хочу. Ни-че-го. Дайте мне снотворного наконец. Не могу больше. Это же не гребаная тюрьма? Слушайте – это же не гребаная тюрьма! Значит, я могу уйти, если захочу? Недалеко. Просто куда-нибудь. Куда-нибудь, где можно наконец вколоть себе чего-то от гула в ушах. И от тошноты. И от боли в суставах. Куда-нибудь, где с кожи наконец сдерут наждачку. И – чтобы можно было уснуть.

Ладно. Ладно. Ладно. Я все понял. Хорошо. Никто не дергается. Я понял. Никто. Никуда. Не бежит. Всем вольно, отставить панику, разойтись. Эта ночь когда-нибудь кончится. Все ночи когда-нибудь кончаются. Это у них такая традиция. Национальный ночной обычай. Кончаться. А я сейчас – просто закрою глаза – и буду ждать.

Чисто теоретически, умение ждать должно быть у меня в генах. Вместе со всем остальным...

...Мне снятся тени с когтями данги и густая липкая шерсть. Мне снится треск рвущегося брезента, и снег, который растаивает в пустоту на губах. Мне ничего не снится на самом деле. Мне снится бред.

Ты так хорошо держал меня. Там. Во флаере. Так хорошо.

Только не отпускай.

22:17 

сказки на ночь

...
- Так, мелкий. Слушай внимательно. Хватит превращать кровать в прыгательный тренажер. И папу – в лазательный. Ты помнишь, что сказала Мама-няня? Она сказала тебе лежать и спать. А мне - читать тебе сказку на ночь. Вот и выполняй. Черт, где там этот кристалл...

Природная паранойя, разумеется, велит мне подозревать твою Мама-няню, мелкий, в самом что ни на есть злодейском умысле. «Ах, герр Майерс, вы так меня обяжете, если почитаете Людвигу перед сном - а я бы пока закончила глажку, тогда мы с ним завтра погуляем подольше...» Да-да, конечно. И это ни разу не способ оставить меня с мелким на подольше. Отцовский долг, Майерс, смирись. В этом доме есть кто-то, кто знает о твоих долгах больше тебя.

Эй, мелкий, да угомонись ты! Ну, вот – загрузилось наконец! – теперь лежи тихо и слушай. Так, что у нас там... Жили-были белочка и ежик, и нашли они воздушный шарик, но ежик не захотел давать шарик белочке...

Господи, что за хуйня! Тут не шариком – тут межрасовой порнографией пахнет. Ладно, попробуем дальше. Следующий.

...Однажды мышонок пошел в гости к лягушке, но ее не было дома. Он очень расстроился и заплакал...

Так а хули было сперва не позвонить, мудак?!

...Как-то раз божья коровка решила сосчитать свои пятнышки...

Мелкий, немедленно прекрати вопить. Я, во-первых, не терплю истерик. Чужих. А во-вторых, не хочу – ты понял, я не-хо-чу – чтобы сейчас сюда примчалась твоя Мама-няня. Мое самолюбие и без того пострадало за последние дни. Оно не переживет.

Уймись. Ну, пожалуйста. Хочешь – можешь еще немного по мне попрыгать. Только ногу осторожно, ладно? Ну, вот... И - да, я с тобой абсолютно согласен, это какие-то дерьмовые сказки. Хочешь, я напишу жалобу в информ-сектор? Лично директору, хочешь? Скажу – ваши сотрудники зря хлеб едят, от их сказок даже годовалые дети в истерике. А вы еще хотите на взрослых влиять. Пропагандисты ебаные, блядь.

...Нет, мелкий, вот это последнее слово за папой, пожалуйста, повторять не надо.

Черт, ну, и что мне с тобой делать? М-м...

Знаешь... э-э... черт, ну хочешь... хочешь сказку про кролика, а? Жил-был кролик. Маленький такой. С хвостиком. И с ушами.

Хотя нет, не с этого надо, наверное. Сперва – у кролика была мама. Это была очень хорошая мама-кролик. Только так получилось... ну в общем, ей очень хотелось выйти замуж за... за... ну, ладно, хер с тобой – за бобра. И поэтому она никому не сказала, что она кролик. И прятала уши под платочек. И они даже совсем не торчали, так хорошо она их прятала.

Охуеть, как прятала на самом деле. Пол-Альказара в курсе, как она их прятала. Вторая половина видимо в курсе тоже, просто еще об этом не знает. Ебаный Юрген блядь и тот в курсе!... Один только бедный бобер всю жизнь думал, что у него жизнь – шоколад... пока мама-кролик не взорвала его вместе с хаткой, конечно.

...Но она все равно была хорошая мама-кролик, малыш. Ну да. Так бывает. И у нее был сын – который тоже получился кролик. Сначала маленький. А потом вырос. Но пока он был маленький – она ему тоже сказки рассказывала. Про звезды. Хер его знает – я уже не помню нифига, что она там плела. Про какие-то города-цветы, и еще там лучи какие-то были... Нет, правда, не помню. Прости.

В общем, жила себе мама-кролик... И сын-кролик... А потом она куда-то делась, а сын нашел себе новых кроликов, целую стаю, хотя это были другие кролики, другой породы, и они потом съели маму-кролика на обед. Так бывает. Проголодались. Другой породы, я же говорю, так что это даже не каннибализм.

Черт, дебильная какая-то сказка выходит. И это я еще даже ни слова не сказал про брата-кролика, который оказался у мамы-кролика. И про папу всех тех кроликов-другой-породы. Ты еще не запутался в кроликах, мелкий, нет? Их на самом деле не так до хрена, как кажется – честно. Они просто прыгают и мельтешат. Иллюзия такая. Делают вид, что что-то делают...

Хотя не все. Вот твой дядя Ценг – он тоже кролик. Но не прыгает. Саргисский кролик такой, замороженный заживо. Помнишь дядю Ценга, мелкий? Черт, надо же – помнит! Только не «Се-ен», мелкий. Ценг. Повтори. И когда ты уже нормально разговаривать научишься, а, интересно? Может у тебя, черт, не знаю, замедленное развитие, или что еще? Мама-няня правда утверждает, что ты мега-крут для своего возраста. Но честно говоря, когда я с тобой больше пяти минут сижу – у меня сомнения.

Хотя – вот красивый ты у меня, это да, абсолютно. Охренеть какой красивый. Я даже не думал никогда, что дети такие красивые бывают. Жаль, мама-кролик тебя не увидит. Хотя... один сын-кролик у нее тоже был, ей хватило, надеюсь. Интересно, о чем она думала, когда на меня смотрела? Как она вообще всё это представляла... когда я вырасту – и вообще. Стала бы она хоть что-то говорить про... Черт. Нет, ну – вот ты представь себе, мелкий, к примеру, что ты инопланетный шпион... То есть, извини – «кролик», конечно. Кролик. Шпион – это абсолютно лишнее слово в твоем лексиконе.

Но мама-кролик... Она у нас была очень деловая. Очень серьезная такая мама. Разъебать всю планету. Вдребезги и пополам – да еще и не один раз, а три как минимум, по планам. Братство – раз. Лаборатория с их вирусом – два. Ну, и прекрасный глицин, конечно. Еба-ать...

...Мелкий, я тебя очень попрошу, фильтруй базар. Папин базар, в смысле. Это папе можно материться. Папе это придает шарм и очарование. А ты буквы выговаривать сперва научись.

И какого черта ты не спишь до сих пор, а?

Сказку?... А я тебе, мать твою, что все это время рассказываю?!

...Объясняю тогда для особо одаренных. Суть сказки в том, что природа внесла в генофонд мамы-кролика непоправимые изменения. Это альказарский воздух, я полагаю. Потому что сын очень талантливой мамы-кролика - он умеет только прыгать. Ну, еще стрелять и приносить мясо. Еще он умеет трепать языком, когда не надо – и влипать в неприятности. Но... Вот он бы точно не смог всю свою жизнь прожить с бобром. А потом взорвать хатку. И создать Братство тоже бы не смог. И лабораторию. И все остальное. Сын мамы-кролика, понимаешь ли, мелкий... черт, все как-то... ни пришей, ни пристегни. А если где-то вдруг не дай бог пристегнулось – то срочно оторвать на хер. Просто на всякий случай. А то – мало ли что.

Это мама-кролик во всем виновата, если вдуматься. Это всё из-за нее у сына-кролика эти... как их там... проблемы с социальной самоидентификацией. Были ведь нормальные отношения в команде – так нет же. Сперва понадобилось тащить всю гоп-компанию в Майн на квартиру. За каким хером, а? Полюбите нас профсоюзненькими – а то чистенькими нас всякий полюбит, так что ли? Эксгибиционизм, по-другому не скажешь. Зачем? И главное – теперь ведь уже что ни делай, как ни стройся по росту и ни рассчитывайся на первый-второй... всё. Клеймо поставлено. Как на Хайнце. И ведь... не то чтобы меня ебало, что там обо мне Келлер думает. Я просто пытаюсь понять и не-мо-гу. Зачем я это сделал? Зачем?

Болезненное стремление к самовыворачиванию наизнанку. Ага. Сможешь повторить «экс-ги-би-ци-о-низм», мелкий? Ну, давай, попробуй... Нет, мат у тебя явно шел лучше. Весь в отца. Идиот.

Ну, так вот – одного Майна нам показалось мало. Поэтому... Здравствуй, Хайнц – можно я испорчу тебе операцию? Нет... Хайнц и сам придурок, конечно. Знал же, что я тусуюсь в Клубе. И Роттман меня прекрасно в компании срисовал... так хули было не подойти заранее и не сказать? Но... это как бы не оправдывает, я подозреваю, всего остального. И потом еще – саргис. Ну вот на хрена я потащил на это шоу идиотов Ценга? Чтобы у него наконец открылись глаза на то, какой мудак ему галстук завязывает?

Короче, мелкий, ты уже понял - со своими кроликами вышло как-то паршиво. С личной жизнью тоже... Впрочем, это тебе не по возрасту. Я тебе еще даже не успел рассказать, что дети в капусте родятся. Вместе с аистами. Так что тему моих сердечных терзаний мы, пожалуй, прикроем.

А в сухом остатке – что? Да пиздец у нас в сухом остатке, если честно. Ни единого человека, которому можно было бы доверять. Так – чтобы до конца, без остатка. Каждый раз, открывая рот – просчитываешь. Что можно, что нельзя. При том, что на самом деле – нельзя ничего. Вот мама-кролик... хер бы она, мне так кажется, дала Руфусу этот кристалл. Потому что умная мама-кролик всё бы взвесила трезво и сказала себе: а смысл? А никакого смысла. Просто чтобы сказать – эй, чувак, инфа из лаборатории есть. У меня есть! Смотри, чувак – много-много вкусной инфы! А Ценг-то тебе нагнал. И смотри, как я красиво сливаю своего шефа, чувак.

Вопрос «зачем» я сегодня уже, кажется, задавал. Оставим его открытым. Потому что надо быть абсолютно безмозглым кретином без всякого самохрана, чтобы вести себя с Руфусом так, как я себя веду. Не имея ни малейшей подстраховки... кроме Лоуренса, понятно, но об этом я сейчас не хочу даже думать. И продолжать прыгать вокруг, когда еще после возвращения из Виздома ясно было, что пора залечь на дно и перед Руфусом хотя бы месяц-другой не маячить. Ну – и что? Полвосьмого?

Так что, по итогам зоологических наблюдений, мелкий, у нашей мамы-кролика родился очень ушибленный на голову сын. Возможно, она его уронила из колыбели, не знаю... Может, была занята своими Очень Важными Межпланетными Планами – где уж тут за сыном смотреть?!

Смешнее всего... Я столько о ней треплюсь в последнее время – я же ее, пока она была жива, никогда особо не замечал. Даже не могу сказать, что я ее как-то сильно любил. Дети, вообще, по-моему, о таком не думают. Мать... она как... ну, есть и есть. ...А потом тебе всё это дерьмо однажды вываливается под ноги, и... Черт его знает, мелкий. Ну, вот ты к примеру что скажешь, когда узнаешь, где работает твой отец? Подозреваю, что...

Хотя хер его знает, что я подозреваю. Я лучше Ценга попрошу с тобой об этом поговорить. Потом когда-нибудь. У него это точно получится. Я – вон, даже сказку тебе толком рассказать не могу.

Да и что тут рассказывать? Это всё Юрген, пьяный мудак, со своими вопросами. Каково это, блядь – иметь мать шпионку?... Еб твою мать, придурок, а каково иметь дядю-эспэбэшника? А папу-министра? А... Да никаково.

Просто смотришь каждый день в зеркало и думаешь. Что... Хорошо, что она не видит – вот что.

Потому что... понимаешь, мелкий... Да, заебался я, если честно. Из каждой блядь ебаной щели – уши Марты Майерс. Куда блядь ни приди – там уже надпись на стене: «Тут была Марта Майерс». Скоро в мужской сортир нельзя будет спокойно сходить!

А я – не тяну. Ни хера не тяну. Табличку на грудь – как я Гессу тогда говорил – «Марты Майерс нет дома». И с ней ходить. Просто, чтобы никто не ждал. И не спрашивал. Хватает того, что я сам...

Я... я иногда ее просто ненавижу, знаешь. Иногда – это все то время, когда меня от нее не тошнит.

Хотя, вообще... В этом есть что-то нездоровое, если вдуматься. В смысле – когда сын подсознательно соперничает с отцом – это вроде как считается нормально. Но сын с матерью... Это что? Какая-то глубоко особая форма сексуального извращения, о которой я ничего не знаю?

Черт, извини. Аисты. И капуста. Больше не буду.

Но... знаешь, мелкий... Я тебя только об одном прошу. Когда вырастешь – не иди в кролики, ладно? Я теперь уже знаю, конечно, что с этим делать, если вдруг тебе взбредится. Спасибо Юргену. Собака - и порошок... Но все равно. Не думай даже об этом, ты понял?

Лучше мы тебя в университет. На социологию. В информ-секторе будешь работать. В «Гидру» вступишь, само собой. Тебе там понравится. Отличная компания профдеформированных мудаков. Веселая такая. Тоже – ни хера не своя. Но это для меня. А тебе – будет отлично, как раз.

...А вот я все думаю, интересно, если Курту послать список поименно всех тех, кого из-за их прекрасной шуточки посадили – это окончательно испортит мои отношения с отличной компанией? А если еще пленки допросов – ну, наверняка же там весело было... Наверное, после этого мне с ними пить уже не придется. Но самое паршивое - ведь ни хера это не изменит. И ни хера я никому ничего не объясню. Как Малеру. Но... черт, тогда почему же так хочется? И на этой их прекрасной попойке... Со стола этого ебаного заорать – блядь, тупые самоуверенные ебаные суки – вам хорошо, вас отмазали, да еще с таким шиком, весело прокатились, да? А, может, хоть один из вас теперь вспомнит...

Ну, да.

Твой отец – абсолютный придурок, Людвиг Майерс-младший, ты в курсе? Профдеформированный идиот.

Зато я хорошо стреляю, это правда. И выношу секретные лаборатории. И секретные базы. И блокпосты.

У мамы-супершпионки сын – безмозглый психованный боевик. Черт, нет, ты у меня точно пойдешь в университет, мелкий, ты понял?

...А твоя мама – она была просто очень хорошей. Никаким не кроликом, слава богу. Правда... от пули в голову ее это не спасло. Так бывает.


А ты... Спи, мелкий. Спи. Отцовский долг можно считать исполненным, я надеюсь?

11:39 

истерика.

...
Я думаю, я мог бы сделать отличную карьеру в цирке. Здравствуйте, дамы и господа, сегодня весь вечер на арене... Майерс, ваш штатный клоун? Майерс – пизда независимости? Майерс-под-ручку-со-«штатным бэтээром»-службы-безопасности? Да сколько угодно. Я уже сам не знаю, мне это все так нравится, или меня просто несет. Майерс-задницей-на-стол на Заводе? «Вы хотите перечитать мою карточку? Вы надеетесь, за эти пять минут там появилось много незнакомых букв?..»

Впрочем, зачем же себя ограничивать - чем не канатоходец, в конце концов?! Тонкая, тонкая красная линия. Хотите поговорить об этом? «Да, Ценг, я был в курсе, что Гесс собирался в Хэвен... конечно-конечно, в следующий раз я обязательно предупрежу» «Э-э, ну да... у Крузе были саргисы. Откуда они у него? Ну, э-э-э-э...» «Ничего личного насчет Крузе, Гесс. Честно. Просто работа.» Хорошо еще тогда, с Келлером Ротт разрулил... Да, пожалуй – я разве что только вот Карлу давно не врал. Удобно не врать человеку, которого почти не видишь. Удобно не врать человеку, который не задает совсем-лишних вопросов. С другой стороны... я помню, чем окончились все мои героические попытки нести «правду-правду-и-ничего-кроме-правды». Здравствуй, Руфус, я тут немножечко поговорил с начальством. Здравствуй, дорогое начальство, мы тут немножечко поговорили с Кристиной.

А так чего... Я отличный клоун. И канатоходец – по крайней мере, живой.

И еще да - жонглер, конечно. О, это самое прекрасное, какой я жонглер.

Черт, Гесс, ну мать твою – ну всё ведь было так хорошо... Зачем?! Зачем? Зачем? И как – мать твою, ебаную в рот мать твою – я должен на это твое «люблю» отвечать? У меня же, мать твою, всё было так хо-ро-шо... Сука ты моя. Сука. Сука. Желчная. Невыносимая. Самый паскудный характер на Альказаре. Калькулятор ходячий. Где сядешь, там и слезешь. Здравствуй, Майерс, полгода не виделись – и тут ты мне понадобился. Блядь. И... что теперь?

Нет, я не собираюсь утверждать, что привычная сексуальная позиция номер триста шестьдесят восемь, камасутра для мозга выеби-себя-сам, она же «один втрескался по уши, как последний мудак, а второй так и быть, когда не слишком лень – позволяет себя любить» - так вот я не собираюсь утверждать, что это была самая комфортная позиция в моей жизни. Но меня в общем устраивало. Сглатывать лишние слова во время секса. И главное - после. Не звонить, накручивать себе мозги, мотать нервы на кулак. Да, я мазохист. У меня даже справка есть. Где-то. Была. Ну, или надо шефа попросить – пусть выпишет, официально, с печатью. Потому что кем еще надо быть, чтобы. Черт... даже не знаешь с чего начать? Это же блядь такой охуительный мезальянс, что за ушами трещать начинает, когда пытаешься проглотить то, что откусил. Особый отдел – и Профсоюз. Кролик – и Тот Самый Гейзер. Ну, и если этого кому-то не дай бог показалось бы мало... еще вообще-то убежденный стрэйт. Нет, Майерс, ты не мазохист. Ты мазохист-кретин. Но меня устраивало. Любить до безумия – Карла. Сходить с ума – по Гессу. А, да. И дергаться – за Ценга. Что бы тот по этому поводу ни думал и ни говорил. Но это ладно, это еще отдельный аттракцион...

Я хоть куда ебаный жонглер, я же говорю. И дохера шариков – всех цветов радуги. Да. ...Так блядь, какого ебаного черта, Гесс?

Я не умею... черт, да не умею я любить, нихрена. Я блядь нихуя себе не представляю – как. Я понятия не имею, мать твою, чего тебе нужно. Что она тебе давала – эта твоя, как ее там... Даяна? А Кристиночка – с ней что было не так? Почему? Гесс – я же рехнусь... за что? Хуже того – сейчас спроси, а что мне самому-то надо, я же двух слов связать не смогу. Ничего. Рядом быть, типа, в горе, в радости, в здравии и в болезни – да катись оно! Рядом – это Карл. Это говорить-говорить-говорить обо всем. Это «ты мой самый лучший». Это ни черта не скрывать вообще, потому что всегда наизнанку, и как море, эмоции, и накрывает, и несет так мягко, и об камни швыряет – а потом опять несет, и это моё, это Карл, это дом. Это всё. И я знаю, где он неправильный. И как за него тревожиться, и с ума сходить от беспокойства тоже знаю как, и все эти фокусы его дурацкие, и это «выберусь как-нибудь», идиот, вот же чертов ебаный идиот, господи... люблю его, господи, господи, как же люблю...

А с тобой, Гесс... ну с тобой-то мне делать – что? Жить долго и счастливо – не получится. Истерики тебе катать – это как на квадратных колесах ездить. Проблемы обсуждать... да какие, черт возьми? Что я вообще знаю про твои дела? Лишний раз рот раскрыть – ну что вы, тьфу, было бы с кем, конечно... Калькулятор ебаный, тебе же нихера ни от кого не нужно вообще, у тебя же и так все супер как хорошо. А вокруг – сплошные идиоты. Кого ни возьми... Ага. Вот только... какого ж хера ты тогда на этих своих таблетках сидишь – если всё кругом так зашибись? И по-че-му – нет, ну вот кто-нибудь, блядь, кто-ни-будь, придите и объясните мне, мать вашу, почему теперь, блядь, я должен как последний мудак ходить от стенки к стенке и ломать себе голову. И бес-по-ко-ить-ся, блядь. Мне что, еб твою мать, беспокоиться больше не о ком, Гесс? Мне мало Карла? Мне мало моего руфусом-двинутого-на-всю-голову брата-саргиса?

И вообще, как скоро у тебя это пройдет? Потому что ведь – а на черта оно тебе? И как скоро ты сам поймешь, что ни на черта? Мне вот – так точно, по крайней мере. Не-хо-чу. Думать не хочу. Вспоминать ничего не хочу. Всё, Майерс. Доброе утро. Синяки сойдут. И твоя разодранная спина тоже, как-нибудь. Вдохнули. Выдохнули. Успокоились. Забыли. Всё. И... и чтобы потом - без вот этих вот идиотских «съешь лимон, Майерс, а лучше два»... потому что... Это вообще к чему было, Гесс? Утро пришло, ночь закончилась, так что ли? И это только меня всего шатает и ведет, и в животе целая стая блядь бабочек-пираний, и ноги подгибаются – а у тебя полный порядок и самоконтроль? Съешь лимон, Майерс... Да подавись ты своим лимоном!

А еще - этот Ортмайер твой... блядь – ну где я тебе его возьму? И – мать твою в задницу – как? Там будут военные, Гесс. Там вся наша гребаная шатия-братия, которой насрать на твой Профсоюз, на твоего дедушку, на его ебнутого внучка... Как я буду им объяснять, что этот мудак нужен мало того что живым – так еще и не в Форсе, не в какой-нибудь камере пять-метров-под-землей, ключ-забыли-куда-выкинули-на-хер... Ну – как?! Гесс, ты о чем вообще думал, умница моя, выносной ты мой мозг... ты о чем думал – когда мне про свою гребаную «ферму» говорил? Тебе мало было меня наизнанку вывернуть – нет, теперь давайте еще довернем?..

И что я должен блядь делать теперь? Скажи. Что, Гесс? С тобой. Со всем этим бардаком. С твоим Ортмайером... И с этим голосом твоим, мать твою... таким ночным – когда ты это говорил. Люблю... а потом... потом вдруг как обухом по башке – «замена»... Господи, Гесс, ну ебаную же мать твою, какой ты все-таки долбанутый мудак...

Нет, я не помню точно – про «люблю» - может быть, я до этого говорил тоже. Кажется. Один раз вырвалось все-таки. Когда совсем хорошо было. Но это же... это же блядь скидку надо делать на обстоятельства и все дела! И в конце концов – это же блин... ну, это же я. Мне можно. Я еще и не такое ляпнуть могу. Но ты-то, Гесс. Мудак гребаный. Ты вообще-то за базар должен отвечать. Профессионально, между прочим – нет?

Не надо потому что. Черт. Ну вот – не-на-до – такое делать с ебаными жонглерами. И канатоходцами. Не надо. Они же... они же тоже не железные между прочим. А когда нервничают блядь – то стреляют в голову.

Кажется... сейчас больше всего хочется – себе.

Ничего не хочу. Иди к черту. Ненавижу тебя.

Ненавижу.

Люблю.

diary

главная