Людвиг Майерс
~

Вызов приходит, когда я уже захожу на пятнадцатый.
- Что у тебя на вечер?
- Зверинец.
- С чего вдруг? Атуан опять недоступен?
- Не. Он как раз здесь. Вроде бы.
- Ого. У Омара день открытых дверей?
- Без понятия – вот как раз и выясню. – Мне освобождают место поближе к Ситтеру. Пахнет жареным мясом. Я повожу носом и из чувства противоречия решаю объявить день вегетарианца. – Может, поднимешься?
- Лень. Развлекайся. Потом расскажешь.

Кью не всегда бывает лень, временами он объявляет день человеколюбия. Для таких дней у омаровских мелкотварей есть секретный дзот в коридоре, пиратская подзорная труба и ведерко с криво наляпанной надписью «валерьянка». Потом, на выходе, самый смелый обычно изображает труп, впавший в бесчувственность (дословная цитата), остальные трагически завывают в дверную щель.
В последний раз, вместо того чтобы переступить через труп, Кью постоял над ним, а потом сделал пальцем «пойдем». Наверное, красиво было бы сказать, что с тех пор его никто не видел. На самом деле, утром труп вернулся с четырнадцатого, вполне невредимый и почти не уставший. Из разных, равно достоверных источников, я слышал восемь версий того, как у него прошла эта ночь.

Омар утверждает, что порождения Тьмы – они же отродья Скалли, Мэджика и Хаббла – нецивилизуемы в принципе. И что их проще убивать на подходе к Салт-Року, чем пытаться призвать к порядку. Нескрываемая гордость в голосе никак не отрицает потенциального минного поля. Дискурс Салт-Рока вообще полон таких условностей. Мне это не мешает, скорее наоборот. Это, что составляет «дом».

Сейчас отродья раскладывают мясо на жаровне и грызутся вполголоса, косясь в сторону двери. Рядом со мной, на продавленных матрасах Ситтер с Вэйком играют в потоковый скраббл. Смысл в том, чтобы любым способом получить нужные буквы. Ситтер собирает слово «таксидермист». Что он загадал Вэйку – не знаю. Террочка, который крутится у них за спиной, в шестой раз ненавязчиво намекает, что будет таскать буквы только тому, кто пообещает потом его трахнуть. Ситтер и Вэйк всем своим видом изображают глубинное погружение в векторно-каузальное информационное поле. В переводе на человеческий это означает «нема дурных». Террочка дуется и грозится навсегда уйти в свое племя.

- Твое место там, кажется, уже занято.

А что, заход не хуже любого другого. По моим разведданным, Вега должен быть где-то здесь, но его не видно. Что в целом странно. Вряд ли Омар оставил бы атуанского шпиона без присмотра на своей территории. Но весь зверинец вроде бы в сборе. Тогда – кто?.. И – где?..
Вот так. Называется, оставишь на полдня без присмотра.

Говорят, пол от крови на пятом оттирали от комнаты проводников до самого медблока.

Террочка переключается на меня. Пару секунд в глазах отражается напряженная работа мысли – хочет ли он на меня обижаться, или попытать счастья с расчетом на ночь, если уж любители скраббла окончательно вносятся в раздел бесперспективных.

- Никто! Никогда! – Нет, похоже, окончательное решение откладывается. Террочка не любит со мной спать. А вечер еще только начинается. – Не займет мое место! – Он пафосно надувает щеки, для внушительности опираясь на плечо Ситтера. – В сердцах ашари!

- За это точно можно не волноваться. – Ситтер сваливает с себя Террочку, тот ему мешает дотянуться до буквенной россыпи. – Вегу они не сердцем трахали. – Разочарованно морщится на вытянутую фишку. – ...Тебя впрочем тоже.

Террочка готов спорить. Террочка и ашари – это привычная колыбельная. Если бы я не думал о том, куда делся Вега, я бы устроился на матрасе под стеночкой и задремал.

- Кстати, и как Атуан пережил вторую встречу с нашей боковой ветвью эволюции?

Вэйк хмыкает. Ему его фишки явно нравятся куда больше, чем Ситтеру.

- В чем ашари не откажешь, так это в настойчивости. Если уж им есть что сказать – адресат не отвертится.

- Ты полагаешь, что кратчайший путь к атуанскому мозгу идет через половые органы?

- А у атуанцев есть мозг?

- А у атуанцев есть хвост?

Беседа грозит окончательно скатиться в пост-структуралистский лингвистический бред. Я всегда считал, что скраббл деструктивно влияет на мозг. У меня даже есть научное обоснование этому факту. Я, правда, не успеваю осчастливить им общественность. С левого бока возникает Патрик и горячее мясо.

- Айвор, ты грузишься, – флегматично замечает Ситтер.

- Я не гружусь. Я пытаюсь понять, куда вы дели труп.

- Мы не девали. Труп забрал с собой Омар. У него сегодня день трупофилии.

- Некрофилии.

- Да брось.

- Чего-чего? Омар - ебет - атуанский - труп?

В отличие от старших товарищей, младая поросль зверинца еще не овладела тонким искусством встревать в чужие разговоры так, чтобы это не раздражало. Я кошусь на Патрика с демонстративной брезгливостью.

- А-а-а! Спасите, у него клыки! Ривер... Ривер... ты видел какие у него клыки? Черт... Айвор – а научи меня тоже так делать, а?!

Демонстративная брезгливость – это выражение, с которым ашари взирают на кусок тухлятины, трое суток переваривавшийся в крокодильем желудке. Оно показалось мне достойным занесения в личный арсенал. Замечу между строк, что такое выражение лица не помешало ашари сожрать пресловутый кусок. Впрочем, я вообще не могу представить себе ничего, что помешало бы ашари жрать.

Младая поросль тем временем пускает корни вокруг наших матрасов. Патрик. Стелс. Лимерик. Терра. Ривер. Коллми. Шредер... Очень уютно и по-семейному. У меня есть еще примерно час, чтобы решить, настроен ли я сегодня вечером на групповуху. Вэйка и Ситтера, разумеется, интересует только скраббл. Когда им хочется мяса – они просто открывают рот.

Мимикрировать в зверинце до сих пор приятно. Так же приятно, как влезать в старый халат, возвращаясь домой с работы. Я знаю, о чем говорю - у меня в Джорджтауне был отличный старый халат.
Самое сложное с ними было принять их абсолютно искреннюю экзальтированную влюбленность друг в дружку. Когда Кью сказал, что если я смогу влиться в зверинец, то смогу влиться куда угодно – мне показалось странно, потому что это должно быть легко. Для начала надо запомнить, что Омар – это бог. Если бог посмотрит на тебя – ты кончишь. Потом еще несколько простых правил.
Я понял, что имел в виду Кью, только пять или шесть лет спустя.

- Так зачем вам труп атуанского шпиона? Омар решил, что ему на стене не хватает рогов?

Я забыл сообщить отродьям, что у меня сегодня день вегетарианца, поэтому в меня тоже кладут мясо. Если Омар – это бог, то старшие, и с ними мимикрировавший я – нечто среднее между Его жрецами и размалеванными идолами. Нам воскуряют фимиам и мажут губы жертвенной кровью. Ладно, решаю я, в конце концов это был вегетарианский бизон.

- Наш отец, вседержитель и всепинатель, - наставительно отвлекается от скраббла Вэйк, - являет собой воплощение тщательности. И маниакально-параноидального недоверия к способности окружающих сделать хоть что-то подобающим образом.

Я уже знаю, что Вэйк складывает слово «пропедевтика». На мой взгляд, тут Ситтер ему подыграл.

- Ты хочешь сказать, Омар не верит в способность ашари качественно проебать человеку мозг?

На меня смотрит несколько пар удивленных глаз.

- Мое племя способно на всё! – возмущенно взвывает ана’этта всея ашари. На источник звуковой волны наваливаются Патрик и Шредер. Их, судя по всему, от ашари уже тошнит. Ну, или они просто ревнуют.

- Дети, заткнитесь. Вы мешаете отцу ебаться.

- ничто не может...!
- мое племя...!
- кто спиздил мое мясо, вашу мать...?!
- нет, может...!
- придурок, ты на нем сидишь...!
- а я сказал – не может...!
- хватит сбивать мне ветер...!
- сам ты кецалькоатль...!

Зверинец. Идеальный халат.

Я вспоминаю Атуан, и мне смешно представить зверинец – там. Это как выпустить на военный плац стаю шимпанзе. Можно даже без оружия. Жаль, когда я ходил по Атуану, об этом думать было нельзя. Но когда вливаешься, нельзя допускать посторонних мыслей.

- Так в чем дело, Айвор? Что не так?

Вот чего я точно никогда не смогу у них перенять – это способность двигаться настолько бесшумно и быстро. Волнообразно. Мгновение назад рэйту-квант, именуемый Ситтером, еще валялся на матрасе, пересыпая буквы из ладони в ладонь... Впрочем, Кью прав: мне не нужно уметь делать. Только эмулировать. Это тоже разница, которую лишь кажется, что легко понять.

- Пока не знаю. Я его еще не видел. Сначала был медблок. Потом... ну, потом его заняли и без меня. А теперь вот – вы.

Ситтер прищуривает левый глаз. От жаровни идет дым – туда только что уложили новую порцию мяса и усиленно поливают чем-то, пахнущим остро и пряно.

- Вегу полчаса как Лимерик привел. С лестницы.

- А что было на лестнице?

- Коллапс. Нервный срыв. Истерика. Имитация. Ашари плохо влияют на неокрепший атуанский мозг. Впрочем, он довольно быстро ожил, когда увидел Омара.

- И теперь...?

Ситтер медленно, в растяжку зевает. У него крепкие крупные белые зубы. Почти как у ашари в смысле способности перемолоть что угодно. И это не преувеличение. Я видел.

- Начальство имеет право на сексуальные девиации.

- Что, что, что? – Под локоть Ситтеру тут же пытается влезть любопытный нос кого-то из отродий. Получает тем же локтем по зубам. Пытается укусить. Получает еще раз. Взвизгивает, но не унимается. – Перемываем кости старшему поколению, да? ...Уй-о-о!

Отодвигаюсь исключительно из лени. И паршивого настроения. На самом деле, посиделки на пятнадцатом – это всегда приятно. После ашари – отдых вдвойне. Там тоже были в ходу дружеские потасовки до ужина. Правда, у Ситтера получилось неловко по возвращении. Привычки сложно с себя снимать вовремя, если к этому не привык. За сломанное запястье Коллми на него, кажется, еще довольно долго дулся

Впрочем, сейчас всё кончается быстро. Рыжая голова затихает в захвате, очень бережно сдавливающем трахею. Ситтер акульи улыбается ей в глаза.

- Перемываем. Мы. А младшее поколение – молчит и усиленно делает вид, что ни хера не слышит. Ясно?

- Ы-ы-ы-ы-ы...

- Вот и хорошо. Понятливый мальчик. Принеси нам пива.

- Ы!

Я не слишком люблю пиво. Мне больше нравится вино. И, как ни странно, неплохо пошла атуанская самогонка. Но Террочка сегодня водил кого-то в Чикаго, а Чикаго равно пиво, а дареному коню, в любом случае... Кроме того, пиво хорошо тем, что от него тяжелеют мозги, и клонит в сон.

- Так с каких пор начальственные девиации включают в себя Атуан? Я надеюсь, это не заразно... я имею в виду, для Кью. Лично мне мое начальство дорого в незатронутом скверной виде. А вы бы поостереглись всякую гадость в рот – тьфу, ну в общем, с лестницы таскать.

На поминание имени Кью всуе Ситтер задумчиво прищуривается, но тут Стэлс возвращается с пивом. Разумеется, по пути наступает босой пяткой в рассыпанные фишки. Одна из них отлепляется Вэйку в подставленную ладонь.

- О! Ну, наконец-то – я выиграл.

- Жухло, - уныло констатирует Ситтер. – Ты меня отвлекал.

Вэйк энергично кивает. Забирает свое пиво. Удовлетворенно укладывается и приглашающее раскрывает рот. Ошалевшие от такого счастья идолопоклонники поднимают возню за право удовлетворить нужды младшего божества. Не уползает от нас только Стэлс. Я бы сказал ему, что так упоённо дрочить на Ситтера – вредно для здоровья. Но здоровье мелкотварей – не моя забота. Кто я такой, чтобы метить на место Мэдисона, в конце концов?

- Это ты еще не всё слышал, - возвращается к моему вопросу Ситтер. – У нас с Атуаном... рыжий, ржать прекрати – я сказал будешь участвовать, значит, будешь!... так вот, у нас с Атуаном через два дня товарищеский матч.

- Матч... во что? Перекидываться отрезанными головами?

- Мини-баскетбол. Трое на трое. Вега сегодня с утра пригреб у Омара спрашивать разрешения. Всё честь по чести, разве что заявление с печатью не принес.

- А у него есть печать?

- Большая. Атуанская. Государственная.

- Орехи колоть?!

- Нет. Болтливые рыжие головы. Кстати, почему у меня опять пустой стакан?

И теперь, стало быть, мой атуанский подопечный... М-да. Ну, или так.
Впрочем, нет смысла завидовать чужой повсеместности. Если бы я хотел славы, то жил бы в церкви и носил фамилию Фитц-Аллен. Правда... черт, все время забываю, что к этому еще прилагается белый рояль.

- То есть, он тут у вас уже второй раз за сегодня?

- Угу.

Я точно знаю. Я ничего не знаю. Я слышал много любопытного вчера, на одиннадцатом. Там опоясывающий балкон по всему этажу, и обычно с него куда удобнее заходить в гости, чем из коридора. Я, правда, в итоге в гости так и не пошел. Но курить было интересно.

- Кстати, Айвор, я всё забываю спросить – а ты не накидаешь планчик, как к ним тогда ашари пришли на праздник? Кое-что проверить хотел.

Незваные гости на вечеринке. Обломщики чужого коллективного экстаза. Вместо ручки и бумаги, я выстраиваю план фишками от скраббла. Чуть сложнее с пирамидой, но мы используем мой ботинок.

- ...ну, и потом вот тут, через сад ушли обратно к воротам, за ними вторая и третья десятка Земли, вот отсюда...

- Угу. А кто из «шариков» там вообще был-то?

Кидаю ему ментальные картинки.

- Угу.

- Айвор... слу-уш... а ты что... всё это время – ну, как наши туда свалились - ты там прямо вот так, да? Прямо среди них? Как свой? Ходил?.. А как они тебя не вскрыли? А ты что – заранее знал, что ашари придут?

Вот так и рождаются легенды. С другой стороны, в жизни всегда должно быть место сексу, мясу и дешевому пижонству. Разве не за этим я хожу в зверинец, в конце концов?

Ситтер уточняет у меня еще про ашари. Кто, что, как, в какой момент и где. Я не знаю, что он из этого выводит – у нас разная специализация, и я ни разу не стратег. Сам я думаю о том, что жаль – нельзя быть в такие моменты на двух сторонах одновременно. Когда сливался с обеими, легко включиться мысленно и туда, и сюда. Но потом приходится выбирать.

- Они вполне могли добраться до Огня, - констатирует Ситтер, переставляя одну из фишек чуть выше по ботинку. – Смотри. У атуанцев тут была очень даже дыра.

- А. Хм. Мы будем думать об этом?

- Нет. Лень. Эй, дети. Завтра к пяти – кто объяснит мне, почему ашари не съели Огонь – получит плюшку.

- ыыыыы?!
- с маком?!
- с мясом?!
- а мне... а мне... а мне лучше – Кевина, можно?!
- ыыыыы!

Я понимаю, что больше никогда не увижу свой левый ботинок. Ладно. Черт с ним. В жизни надо приучать себя к потерям. Кажется, сегодня судьба, ноосфера и пятнадцатый этаж хором пытаются мне на это намекнуть.

Но ощущение разочарования не проходит. У меня так редко бывают хорошие игрушки. Кью говорит, это потому что я недостаточно умен для них. Он вполне может быть прав. Он практически всегда прав. Даже когда говорит взаимоисключающие вещи. Я не выдерживаю – и делаю вызов.

- У меня украли ботинок.
- И ты поэтому мне звонишь?
Кью всегда говорит «звонить». Я не знаю почему – если бы речь шла о ком-то другом, я бы выбирал между пижонством и пижонством. Но это Кью. Я допускаю, что он попросту не счел достойным внимания тот факт, что телефонов давно уже нет.
- Да. Я хотел пожаловаться.
- Вместо того чтобы предпринять силовые действия по возвращению своей собственности?
- Да.
- Вместо того чтобы поискать кого-то, реально способного на сочувствие?
- Да.
- Ты недостаточно умен для своих ботинок.
- Да.
- Айвор. Ты начинаешь меня пугать.
Я старался.

Он отключается.

Потом вызывает меня еще раз.
- Не вздумай приходить.

И отключается вновь.

Я вспоминаю, как мы вернулись с Кью – черт, когда это было? лет семь назад? – с побережья. Из Сан-Диего. Руки и ноги гудели, как проклятые. У нас месяц ушел на то, чтобы расчистить завалы. А потом перетаскать всё то, что удалось снять с кораблей. Уже перед самым уходом мне взрывом прижгло щеку. Но не настолько, чтобы сразу мчаться к Джейсону – так что нет, сказал я, я хочу это видеть, и пошел на седьмой вместе с Кью. Мне хотелось самому поприсутствовать. Да, а что такого? Имею право радеть за начальство. Ну, и потом, я ведь тоже каким-то боком причастен. Почему нет?
Вместо этого... На базе всё чисто, боеголовки в Санни-Пайнз, сказал Кью. А, хорошо, сказал Фейн. После чего сорок минут мы обсуждали, пришлет ли клан Сойера свой молодняк в Салт-Рок.
Когда мы вышли, я все-таки спросил почему. Повторю в свое оправдание, это было семь лет назад. Кью пожал плечами. «Говорить имеет смысл только о том, о чем имеет смысл говорить». Семь лет назад он был куда эксплицитнее, должен признать. Сейчас он просто констатирует, что я идиот. И предоставляет всю оставшуюся мыслительную работу производить самому.

Я в курсе, что далеко не уйду в одном правом ботинке, спасибо.

С другой стороны...

На отворившуюся дверь – ноль реакции, как и на то, что нас внезапно становится больше. На одного Омара и одного Вегу больше, если быть точным. Вега не слишком похож на лестничную жертву нервного срыва. Омар не слишком похож на жертву маниакальной паранойи. Это внушает некоторую надежду на то, что рагнарёк отложится еще хотя бы на два-три дня.

Мелкотвари по-прежнему заняты ментальным коитусом с моей обувью и фишками от скраббла. Мне интересно, кто из них и когда полезет с этой задачкой к Веге. Судя по мордам, я бы предположил, что они выжидают отнюдь не потому, что набираются храбрости. Каждый надеется, что первым сунется другой – чтобы успеть подставить подножку.

Омар выглядит довольным. Настолько, что перед тем как дать атуанскому шпиону доступ к священному мясу – даже уточняет у Ситтера, которые из кусков не отравлены.

- Все критяне – лжецы, - меланхолично констатирует Вэйк, не открывая глаза. Мелкотвари, рассевшиеся на нем, как на лавочке, издают хоровое «У-у-у!»

- Мне кто-нибудь вернет наконец мой ботинок? – интересуюсь я.

- Айвор, не будь занудой. У нас тут, если ты не заметил – атуанский шпион.

- И сейчас вы будете его пытать?

- Само собой!

- Вега, а почему ты не стал спасать вашего бигбосса?
- Вега, а у вас есть атомная бомба?
- Вега, а как трахаются ашари?
- Вега, а что вы будете делать с южанами?
- Вега, а в Атуане поют гимн по утрам?

Каждый должен внести свой вклад в абсолютный хаос. Каждый. Это закон. Когда мир наконец поглотит энтропия, я точно знаю источник ее зарождения. В координатах четко прописаны цифры «один» и «пять».

Я дожидаюсь ровно той точки, в которой синусоида нарастающего ахуя Веги от всего творящегося вокруг грозит перейти в коллапс.

* * *

Он категорически нецивилизуем. Чудовищно. Абсолютно. По-хорошему, таких как он следовало бы уничтожать на подходах к Салт-Року, и если я не высказываю эту идею вслух, так только потому, что слишком многие будут готовы принять ее как руководство к действию, а мой начальник – убежденный пацифист и говорит, что его раздражают разрывы снарядов. Именно поэтому вокруг Салт-Рока до сих пор нет минных полей.

Он категорически не понимает, что он делает не так. Он категорически не чувствует, насколько не вписывается. Он категорически не желает – не умеет – меняться. И при этом он категорически не жесткий. Не деревянный. Он просто движение, не обремененное ничем лишним. Очень плотная ячеистая структура. Он примитивен – и необычайно сложен одновременно.

Я пока еще не решил, что хочу с этим делать, но сегодня, сейчас, в эту самую минуту – безусловно и окончательно решил, что хочу.

* * *

Свой левый ботинок с пятнадцатого я заберу как-нибудь потом.

~