01:40 

команда Enter

Людвиг Майерс
Без музыки в кабине флаера оглушающее тихо. В первый момент даже кажется двигатель вырубился. Блин, я что, на что-то не то нажал? Нет, черта-с-два. Привычная вибрация под жопой. Я слегка ерзаю на сиденье. Не в первый раз пробирает, как сели. Вообще, отвык летать обратно не в одиночку. Надеюсь, Энцо не обратил внимания, а если что и заметил, то не подумал о том, о чем любой хэвенский подумает первым делом, но майновский – по всему судя – вообще никогда. Идиоты домостроевские. А у меня было три ночи охрененного секса, как не в себя.

- Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал.
- Что, - говорит Энцо.
По нему абсолютно не скажешь. Вообще ничего. Я так и думал, конечно, но одно дело думать, другое – смотреть.
- Мы команда. Я за тебя отвечаю. За то, что ты делаешь. И что будешь делать. – За то, кем ты станешь, хочется добавить, но я и сам толком пока не знаю, кого я делаю из Энцо Росси. Свою тень. Кого-то, кого я смогу слышать, как себя самого. Это сложно. Я не готов об этом говорить. – Я хочу, чтобы ты дал мне слово, что не будешь... применять силу для решения проблем. Убивать. Или калечить. Без того чтобы сперва не поставить меня в известность. Я хочу знать. Дальше – мы будем решать вместе. Ты обещаешь?
- Да, - говорит Энцо.
- Отлично, - киваю я.
Я же сказал, с Энцо все будет в порядке. Вот и всё. Больше не о чем говорить.

Мы и не говорили эти три ночи. Гесс больше не говорил мне, что я не обязан. Я не говорил вообще ничего. Трахались. Вырубались. Потом я просыпался. Пил воду. Ждал, чтобы дыхание выровнялось и сердце перестало долбить об ребра. Чтобы в глазах всё перестало быть красным и стало черным, потому что ночь. Потом будил Гесса и опять хотел секса. Потом утром мы ехали в очередной ангар. Или подвал. Или подворотню. Где Энцо работал. Гесс кому-то названивал. Проверял палм. Временами скучающе смотрел на часы. А я отходил блевать.

Где-то, в какой-то момент своей личной истории ты внезапно понимаешь, что повзрослел. Может быть, когда впервые убиваешь кого-то не пулей, а розочкой в шею. Может быть, когда четыре дня подряд наблюдаешь, как каким-то абсолютно незнакомым тебе людям, неизвестно в чем провинившимся, ломает кости, нарезает кожу бахромой, отрезает гениталии человек, которому ты велел идти и делать именно это. И то, что ты сам из какого-то невнятного и никому кроме тебя не нужного пафоса торчишь рядом – не меняет ровным счетом ничего, кроме того, что вкус блевотины во рту невозможно выполоскать, и все время кажется, что пахнет кровью.

Впрочем, всё это ерунда. Ты понимаешь, что повзрослел, на самом деле, когда начальство говорит тебе подстричься – и ты, вместо того чтобы послать его на хуй, звонишь в салон.

Я чертов серый офисный планктон. Когда я смотрел на себя в зеркало утром, я там никого не нашел.

...Перед визитом к Штроллеру Энцо почти не понадобилось готовить. Я просто сказал ему младший сержант, сделайте грудь колесом, нас ждет высокое начальство на финальное утверждение штатного расписания и вашей зарплаты. Шредингеру я перевязал галстук и попросил не забывать, что когда за начальственным столом сидит не Ценг – то жопой на него садиться запрещено. Шредингер разумеется поинтересовался, а нельзя ли со всеми этими идиотскими церемониями как-нибудь обойтись без него. Я так же предсказуемо напомнил, что без отеческого поцелуя Папы в обе щеки серая карточка не работает. Шредингер сделал лицо. Я велел ему молчать и брать с Энцо пример. Подозреваю, он мне этого не простил до сих пор.

Зато Ценг может быть доволен: я был пристоен, окостюмлен и прилизан. Во вторник Хайнц встретил меня в коридоре и не сразу узнал. Я объяснил, что это маскировка. Он спросил, от кого меня надо спасать. Я сказал, что от выпивки и от блядей, и мы понятное дело сошлись на том, что подобное стоит лечить подобным. Если вернемся сегодня в Хэвен не слишком поздно – я ему позвоню. Хотя... черт, не уверен, что готов кому-нибудь показывать свою спину.

Коньяк на шампанское на коньяк – отличное сочетание. Гесс и кровать тоже. Еще – Гесс и кресло. Гесс и ковер на полу. Гесс и ванная. Гесс и стена в прихожей. Черт. Наверное я все-таки не готов звонить Хайнцу сегодня.

...Пустоши серые-серые там, внизу. Темно-серые сзади. Отливающие красным – впереди. Солнце укатывается на запад, но мы его догоняем. Мы отлично бегаем – хищные кролики, которые никогда не упустят свой кусок мяса, догоняем, зацепившись за багровую ленту у облаков, догоняем расплющенное, размазанное, стремительно утекающего за горизонт пятно. Те, кто сравнивают закатное небо с кровью – просто никогда не видели крови. Закат не пахнет.

Еще в ангарах, подвалах и подворотнях очень быстро начинало пахнуть дерьмом. Никто не смотрел в мою сторону, когда я выходил. Было, в общем, неловко.

Я опять врубаю звук, ковыряясь с палмом. Вполне сносные демки – как раз скачались клубные афиши на месяц. Индустриальный хард сменяется речитативом под электро. В «Зеро», которое на самом деле «0-зеро», - какой-то новый парень. Сначала кажется заунывно-невесомым и отправляется в минус, но затем я вспоминаю про траву. Пойдет.

Если Энцо раздражают мои музыкальные вкусы, он об этом благоразумно молчит. Впрочем...
- Это в Майне всё, с той недели. На что-то захочешь – скажи. Смотаемся вместе. Пока тебя в учебку не загребли.
С тех пор, как я остался без Юргена, мне в общем все равно, кого брать с собой.
- Ага, - говорит Энцо. Трудно сказать на что именно, но и это в общем-то все равно тоже.
Жаль, прыгать с флаера с Энцо не вариант.

Я говорю ему, что в учебке палм отбирают, но можем прикинуть, как лучше спрятать. Я говорю, что контрабанда спиртного туда – с меня, тем паче если Келлер поедет преподавать. Мы же не можем не нарушить все, что можно нарушить, если там Келлер. Его святая обязанность – нас покрывать. Устроим дебош на плацу. А что? Нарядим мишени.

Заодно рассказываю, как падал на Келлера со стола в «Бронзе», с шампанским. А потом – про Хоуп. Про розового кролика и про то, что я плохо бегаю – и поэтому сразу стреляю. Энцо ржет.

Про Тину и ребенка Келлера мы не говорим. И это жаль, потому что я лишаюсь возможности рассказать, как мы с Келлером по ее поводу ругались. И пили.

Где-то так, незамеченным, по небу размазывается закат, стекает в Пустоши, впитывается в землю. За ветровым стеклом чернильная темень, и больше нечего догонять. Энцо внешне очень мало похож на человека, который за четыре дня оставил пять неприятно изувеченных трупов. Я вероятно внешне очень мало похож на человека, который стоял и на это смотрел. Я надеюсь, мы с ним друг друга стоим. Очень надеюсь. Он – моя команда. Я очень не хочу его подвести.

«Ебаная вибрация. Не могу» - уходит от меня Гессу. И не читаю, когда приходит ответ. Подождет до дома.

Я никогда не думал, что хотеть трахаться «настолько, что зубы сводит» – это не фигуральное. А диагноз.
Вот блядь.

Пока летим, я все же заморачиваюсь с чертовой заявкой в хоз.деп. Ненавижу бюрократов, жалуюсь я Энцо. Как думаешь, что лучше сойдет в оправдание, зачем нам игровая станция в кабинет. Для отработки тактики ведения боевых операций на материале виртуальных ресурсов? Или потому что мы ебанутые?

- Игровая станция, - уточняет Энцо.
- Ну да. Она в разы мощнее, чем обычный офисный комп. И клавиатура другая.
Это пока единственное, что мне пришло в голову, чтобы хоть иногда заманивать Шредингера на работу. Но Энцо я не готов об этом говорить. Я сильно подозреваю, что недалек тот час, когда он предложит попросту пристрелить Шредингера, чтобы ликвидировать все свои недоумения по его поводу.
Удачно, что я взял с него слово заранее. Я своевременен. Всегда это говорил.
- Я думаю, что боевые операции лучше.
- Спасибо. Ты настоящий друг.

Жрать - в «Серебро». Когда долетаем. Мы заслужили. Еще я собираюсь показать Энцо «Бронзу». И конечно Тот Самый Стол.

...Когда я выплескиваю свой коктейль Свену в морду – я не уверен. Сколько в этом идиотизма. Сколько бравады. Сколько... этих четырех дней.

Майн – это Майн. Завод. Передел территорий. Кровь на бетоне. Слишком белые осколки костей.
В Хэвене нет ничего важнее того, почему Руфус сидел с гостями, не сняв пиджак. Я не хочу выбирать. Мир должен звучать – весь.

И пока что мне нравится.

URL
   

diary

главная